Введение

Покорение Сибири

Управление Сибирью

Экономика Сибири

Колонизация Сибири

Общественное развитие Сибири

Исследование Сибири

Выводы

Французский историк

Примечания

Помочь, проекту "Провидѣніе"

Введение

Покорение и колонизация Сибири русскими в XVII в.* представляет собой цепь событий, имеющих столь же большое историческое значение и столь же ярких, как деяния европейцев по другую сторону океана.

Кроме того, колонизация породила многочисленные экономические, социальные и политические проблемы. Огромные размеры этой территории, ее суровый климат, а также слабость колонизационного потока в первые сто лет после покорения создали здесь уникальную ситуацию, где постоянно сталкивались незначительные человеческие ресурсы и враждебная, порой несшая смерть природа.

Тем не менее это покорение отличалось специфичностью и стремительностью. К концу XVI в. русские прочно закрепились в Западной Сибири. Через полвека, в 1648 г., они появились на побережье Тихого океана, достигнув границ Азии, пролива, который позднее назовут Беринговым[1]. В 1689 г. русские заключили с Китаем Нерчинский договор, который почти на два века обозначил юго-восточные рубежи России[2].

На необъятных сибирских просторах русские столкнулись с кочевыми или полукочевыми народами: на севере – с финскими, на юге – татарскими или монгольскими, на востоке – палеоазиатскими.

Это были малочисленные, рассеянные на большом пространстве слабые народы, не знавшие огнестрельного оружия: самоеды-оленеводы побережья Северного Ледовитого океана; вогулы и остяки Оби и Енисея, промышлявшие охотой и рыболовством; тунгусы, жившие между Енисеем и Тихим океаном и также занимавшиеся охотой, рыболовством и оленеводством; якуты бассейна Лены. Наконец, на северо-восточном полуострове обитало множество малочисленных народов, ведших полукочевой образ жизни: гиляки, коряки, камчадалы и т. д.[5]

Наконец, эта территория была еще и своеобразным заповедником, изолированным от большинства внешних воздействий. На юге высокие горы отделяли Сибирь от азиатских пустынь, на востоке северная граница Тихого океана была заполнена политическим и демографическим вакуумом, с севера Сибирь защищал Северный Ледовитый океан, через который в XVII в. западные мореплаватели безуспешно пытались проложить путь на восток.

Говоря другими словами, у русских не было внешних конкурентов в Сибири1. Сибирь была прямым продолжением русских земель на востоке, не прерываемых океаном.

Кроме того, эта территория не была объектом соперничества колониальных держав того времени. Покорение Сибири и ее освоение до XVII в. были внутренним делом России[8]. Поэтому русская экспансия в Азии отличалась от экспансии европейцев в заморские страны[9].

Покорение Сибири

В какой-то мере покорение Сибири было финалом присоединения к Московии обширных территорий на востоке, что стало возможным после побед Ивана Грозного над татарами в 1550-е гг. (взятия Казани в 1552 г. и Астрахани в 1554 г.)[10]. По крайней мере, действия русских на Урале, не являвшемся серьезным препятствием между Европой и Азией – а именно установление прямых контактов с коренными народами: вогулами в северном Приуралье и сибирскими татарами на юго-востоке – позволили царскому правительству не ограничиваться последними завоеваниями и заставить эти народы подчиниться русским.

В итоге русские получили доступ к главному богатству тогдашнего Урала – мехам («мягкой рухляди»), преимущественно соболям (а также лисам, бобрам и т. д.) – игравшим огромную роль в торговле, обмене дарами и в межгосударственных отношениях. Приведу лишь один пример: в 1594 г. царь заплатил венскому правительству 40000 соболиных шкурок за то, чтобы оно поддержало его в войне с турками. Меха имелись и в Западной Сибири, но постепенно их ресурсы там сокращались и промысловикам и сборщикам ясака приходилось уходить все дальше и дальше на восток[11].

Покорение Сибири началось с передачи в 1558 г. братьям Якову и Григорию Строгановым соляных копей в Соль-Вычегодске и обширных земель в Прикамье. В 1568 г. им был пожалован бассейн Чусовой2. В этих глухих местах Строгановы начали строить остроги, ставить деревни крепостных крестьян, монастыри и постепенно двигаться на восток, в Зауралье. Продвижение русских в Сибирь, таким образом, началось из Пермского края и владений Строгановых, шло через Средний Урал к низовьям Оби, где были покорены племена вогулов и остяков, а затем сползало к югу. В 1587 г., уже довольно поздно, был основан Тобольск.

Однако вскоре татарам удалось его оттуда выбить. Отступая, Ермак утонул в реке. Его поход закончился поражением и только через 18 лет, в 1598 г., воеводе основанного в 1594 г. на Иртыше города Тара <Андрею Воейкову> удалось разбить Кучума, вынужденного бежать на юг, где он и погиб в 1600 г. <от рук ногайцев>. В первой четверти XVII в. (точная дата неизвестна) Сибирское ханство перестало существовать[16].

Так было на самом деле. Но вскоре после неудачного похода Ермака его действия были поданы Москвой как «покорение» Сибири; поражение превратилось в общенациональную победу[17]. Квазипатриотический миф позже вдохновил писателей и художников, в частности В. Сурикова[18], написавшего знаменитую картину «Покорение Сибири Ермаком» (была впервые выставлена в 1895 г. в Санкт-Петербурге, ныне находится в Государственном Русском музее) на создание многочисленных произведений на эту тему. Полулегендарный образ Ермака[19] стал символом национального героя.

Недавно, в противоречии с известными историческими фактами, была даже сделана попытка объявить его уроженцем Урала, ставшим казаком только в Поволжье, вольным человеком, нанятым Строгановыми, а поход против Кучума представить как личную инициативу этого «супергероя»4. Панегирический и яркий портрет Ермака носит в этой статье мифические черты и пропитан национализмом, столь характерным для советской историографии послевоенного времени.

После разгрома царства Кучума продвижение русских в Сибирь, приостановленное в период Смуты (когда в 1605-1613 гг. крестьянские восстания и польская интервенция повергли Россию в состояние хаоса), ускорилось. По рекам и их притокам небольшие отряды казаков и вооруженных сборщиков ясака, поддерживаемые царскими чиновниками, двигались в Сибирь из Тобольска по двум направлениям.

Идя на восток, они основали города на Оби (Сургут, 1594 г.; Нарым, 1598 г.; Томск, 1604 г.), Енисее (Енисейск, 1613 г.), Лене (Керенск, 1630; Олекминск, 1635 г.; Якутск, 1631), идя на север – построили в устьях тех же рек Березов (1593 г., на Оби), Мангазею (1601 г., на р. Таз[20]), Туруханск (1607 г., на Енисее), Верхоянск (1639 г., на Яике)[21]. В 1648 г. на побережье Тихого океана возник Охотск.

Конечно, малочисленность первых покорителей Сибири объясняется тяжелыми условиями их существования. Но то, что эти крошечные отряды сумели подчинить себе многочисленных коренных жителей, объясняется наличием у первых огнестрельного оружия и страха туземцев перед русскими. Кроме того, первопроходцы широко практиковали захват заложников из членов семей местных князьков (об этом см. ниже).

Не менее важной причиной успеха русских являлся комплексный состав их экспедиций, в которых участвовали «служилые люди», составлявшие большинство в этих отрядах и связанные с властями (их элита, «дети боярские», прямо представляли интересы государства).

В покорении Сибири участвовали профессиональные солдаты – «стрельцы» (= лучники; в действительности они были вооружены мушкетами, пиками и алебардами), но большинство все же составляли рядовые казаки, прибывшие из Европейской России. Среди первопроходцев были и иностранные наемники – пленные поляки, литовцы, шведы, немцы и даже французы[26]; всех их именовали «литвой», а один американский историк даже назвал сибирским иностранным легионом.

Применение военной силы, санкционированное царскими чиновниками, вело к политическому подчинению этих территорий. «Мягкая рухлядь» была двигателем русской экспансии в Сибирь. И если государство не было напрямую представлено в этих экспедициях, то как только устанавливались контакты с коренным населением, сразу же возникали пункты сбора мехов, немедленно прибывали представители ближайшего воеводы, чтобы определить размер ясака и официально установить отношения властей с туземцами.

Если экспедицию снаряжало государство и ее численность была довольно приличной, то тогда в нее входил священник, который больше проповедовал отряду, чем выполнял миссионерские обязанности: в XVII в. правительство не поощряло христианизацию местного населения. Численность принявших православие почти равнялась числу тех, кто избегал уплаты ясака.

Однако продвижение русских вглубь Сибири вызвало строительство церквей в очагах колонизации, а также возведение ряда монастырей – одновременно религиозных центров и укрепленных пунктов. И все же немногочисленные сибирские монастыри – в конце XVII в. их насчитывалось 36, причем около 15 находились в Западной Сибири – не сыграли здесь той огромной роли в военной мобилизации населения, как это случилось в Европейской России.

Русская власть в Сибири опиралась на сеть крепостей. Быстрое покорение региона, вызванное слабым сопротивлением местного населения, означало не оккупацию этих территорий (что было в принципе невозможно на этих бескрайних просторах), а создание вдоль волоков линий укрепленных острогов.

Они обеспечивали русским власть над окружающим населением и контроль над коммуникациями. Между острогами лежали обширные пространства, увеличивавшиеся по мере движения на восток, куда русские ходили лишь для добычи пушнины. Эти отдельные группы первопроходцев проживали в зимовьях – покрытых снегом и окруженных ледяными стенами шалашах[28].

Управление Сибирью

Сибирь подчинялась созданному в 1637 г. Сибирскому приказу[29], который должен был добывать меха, следить за сибирскими чиновниками, снабжать всем необходимым войска, вершить суд и расправу, взимать ясак, облегчать адаптацию переселявшихся в край крестьян и, наконец, устанавливать дипломатические отношения с соседними странами.

Таким образом, у Приказа были очень широкие полномочия. Опираясь на служилых людей и воевод, он развернул активную работу. Неверно полагать, что Сибирь была бесхозной из-за своей удаленности и труднодоступности. Если инициатива покорения и освоения этого региона чаще всего исходила с мест, то все нити управления им находились в Москве[30].

В архивах сохранилось свыше 30 000 разнообразных донесений, отправленных в XVII в. в Сибирский приказ.

Зато имелись управленцы среднего звена, которые задерживались на одном месте подолгу, иногда на 40-50 лет. Но этих подьячих было не так уж много. К лету 1640 г. их насчитывалось немногим более 80 чел. (из них 22 находились в Тобольске, а 9 – в Томске).

Ясак взимался невыделанными соболиными шкурками или равноценными им мехами (лось, куница, лиса и т. д.). Соболиные шкурки выполняли функции денег. Ясак были обязаны платить все туземцы мужского пола в возрасте от 18 до 50 лет, но в каждом районе его взимание определялось местными особенностями: его могли собирать с души или с волости, непосредственно с населения или через посредничество туземных вождей.

Убедившись в том, что здешние аборигены пытаются платить ясак шкурками плохого качества, русские власти вскоре заменили его уплатой равноценного количества серебра (при этом принималось во внимание богатство и гражданское состояние плательщика – с женатых брали вдвое больше, от 1 до 4 руб.), что легло тяжким бременем на плечи туземцев. Последние ответили на это нововведение бунтами и в конце XVII в. правительство было вынуждено вернуться к взиманию ясака натурой.

Еще больший результат достигался благодаря взятию заложников. Воеводы забирали у туземцев несколько уважаемых людей и заключали их в тюрьму, периодически, через 1-3 месяца заменяя их новыми. Когда туземцы приносили ясак, им показывали заложников, дабы убедить, что те живы-здоровы.

Добившись покорения туземцев, правительство стало проводить в отношении них, во всяком случае формально, патерналистскую политику. Правительство старалось защищать коренное население от злоупотреблений торговцев мехами и чиновников. Однако на практике предписания властей игнорировались. Воеводы собирали с аборигенов дополнительный ясак в свою пользу, все царские чиновники старались закупать меха как можно дешевле, а русские торговцы вели себя с местными народами самым бессовестным образом[31].

Кроме этих восстаний, закончившихся поражением, туземцы выражали свой протест против проводимой русскими политики бегством, разбоями, убийствами и грабежом сборщиков ясака, торговцев, казаков. Восстания местного населения были локальными (например, восстание якутов в 1642 г.) и не угрожали русскому господству в Сибири. Конечно, если эти бунты начинались одновременно с социальными волнениями крестьянства центральной России, и если между обоими движениями существовала более или менее негласная солидарность, то это было уже серьезно.

Но как я покажу далее, волнения сибирского населения вплоть до самого конца XVII в. никогда не достигали широкого размаха. Особенности сибирских границ, демография и культурный уровень местных народов были причиной того, что в Сибири сохранялась относительная социальная стабильность, чего не было в Европейской России, не раз сталкивавшейся с периодами настоящего общественного хаоса.

Экономика Сибири

Чем была тогдашняя Сибирь для русской экономики? Был ли выгоден для государства этот регион, покоренный военным путем и беспрерывно отправлявший в Россию по рекам и сухопутным путям караваны мехов?

По первому вопросу можно сказать, что воеводы и купцы быстро наживали здесь огромные состояния. Правда, точные сведения о масштабах частной торговли мехами отсутствуют. О сборе ясака и десятины известно чуть больше, но и эти цифры не точны: взимание мехов сопровождалось страшными махинациями.

И уж совсем непросто ответить на второй вопрос. О доходах Сибирского приказа высказывались самые различные мнения. Некоторые цифры явно преувеличены. Более правдоподобной выглядит версия, что доля доходов в мехах до 1680 г. постоянно возрастала и затем стабилизировалась, и что они с лихвой покрывали расходы на освоение Сибири.

Можно предположить, что эти расходы в течение XVII в. сократились, доходы от освоения края выросли и к концу столетия регион стал самодостаточным. По оценкам Р. Фишера, доходы Сибирского приказа составляли 6-10 % от общих поступлений в российскую казну. Чистая прибыль была немалой, хотя и ее трудно оценить достоверно, поскольку, как отмечает Р. Фишер, она рассчитывалась по цене мехов в Сибири, а на российском рынке они стоили гораздо дороже.

Закономерно возникает вопрос: сыграла ли в какой-то степени «мягкая рухлядь» в Восточной Европе ту же самую (конечно, с учетом известных поправок) роль, что выпала на долю драгоценных металлов Америки в западноевропейских странах? Да, меха являлись таким же средством обмена, что и золото или серебро, и их стоимость, которая могла быть немалой и росла по мере приближения к рынкам Европейской России, объясняет «меховую лихорадку», вызвавшую массовый приток купцов в Сибирь.

Тем не менее в течение определенного периода времени стоимость мехов менялась и была весьма различной в зависимости от качества. То, что стоимость соболя составляла примерно 10-20 руб., а лисицы – 100-200 руб., еще ничего не говорит, поскольку в иных случаях они могли стоить 1 руб. и даже меньше[32].

В 1623 г. некий Афанасьев за две лисьи шкурки (как оказалось, еще и украденные), одна стоимостью 30 руб., а вторая – 80 руб., купил себе 20 га земли (правда далеко на севере, под Мангазеей), 5 добрых лошадей, 10 голов крупного рогатого скота, 20 баранов, несколько дюжин домашней птицы, лес для постройки избы; и даже после этого у него все еще оставалась половина вырученной от продажи тех двух шкурок суммы. Этот пример показывает, что меха, или, точнее, их ценные качества на протяжении всего XVII в. являлись инструментом обмена, несмотря на падение их стоимости.

Сибирская пушнина в целом являлась предметом роскоши и составляла важную часть вывозившихся из Сибири богатств. Согласно достаточно осторожным оценкам Р. Фишера, доходы от мехов Сибирского приказа в лучшие годы его существования (1660-1670 гг.) достигали 125 000 руб., а доходы от частной торговли мехами превосходили эту цифру раза в три, достигая 300 000-325 000 руб.[33] Таким образом, ежегодные поступления в Россию от эксплуатации сибирских богатств достигали 500 000 руб.

Это была очень значительная сумма для такой экономически отсталой страны, какой являлась Россия. Но эти доходы были гораздо меньше тех, что получала Европа из Америки. Колонии, несомненно, сыграли главную роль в генезисе капитализма. Россия же не получала из Сибири столь значительных ресурсов, которые могли бы повлиять на развитие страны.

Сибирские меха почти целиком шли на экспорт8. Русские же, за исключением крайне узкого слоя населения, одевались в овчинные тулупы. Наиболее крупным хранилищем мехов был царский двор. «Мягкая рухлядь», составлявшая основную статью российского экспорта, была тем элементом, который стимулировал развитие экономики страны, являясь, по меткому выражению Р. Фишера, ее «дрожжами». Пушнина компенсировала затраты на дорогой импорт, например, шелк и позволяла закупать ценные металлы.

Доходы от реализации мехов на внешнем рынке шли в бюджет страны, но особенно в карман частных лиц. Эксплуатация Сибири тогда фактически не приносила царю большого дохода. Лишь при Петре Великом финансы государя станут соответствовать уровню развития страны и доходы от ясака и налогов с Сибири будут составлять значительную их долю. В XVII в. прибыль от освоения сибирских пространств была весьма скромной и их покорение почти не сказалось на увеличении политического могущества государства.

Доходы частников, наоборот, были довольно значительные и государство косвенно извлекало из этого выгоду. Капиталы, сосредоточенные в руках частных лиц, вкладывались в различные предприятия.

Таким образом, торговля мехами, хотя ее значение преувеличивать и не стоит, стимулировала развитие капитализма, но еще больше способствовала появлению его промышленной разновидности. Как показал Н. В. Устюгов, крупные русские купцы, обогатившиеся на сибирской торговле, вкладывали свои капиталы в соляную промышленность Соли Камской, разоряя концентрацией производства мелкие предприятия и тем самым способствуя развитию капиталистических отношений.

В мире торговли XVII в., являвшейся двигателем промышленного развития (я имею в виду первые попытки, часто удачные, строительства металлургических заводов, текстильных мануфактур и т. д., все более многочисленных к концу столетия) меха составляли привычную и значимую статью дохода. Но чтобы точно определить роль сибирских мехов в российской экономике того времени, необходимо тщательно изучить деятельность известных купеческих династий и выяснить, куда они вкладывали свои капиталы.

Колонизация Сибири

Была ли Сибирь всего лишь местом охоты и сбора мехов? Будучи продолжением русских земель на востоке, не вызвала ли она настоящую колонизацию? Первые проблемы появляются именно с XVII в., когда происходит постепенное уменьшение затрат на освоение Сибири и снижается потребность в отправке туда провизии. Насколько Сибирь была заселена тогда колонистами?

Нужно представить себе необъятность сибирских земель, суровый климат здешних мест, их труднодоступность, чтобы понять, что за Уралом в конце XVI в. почти не было стихийной колонизации, что здесь нельзя было рассчитывать на добровольное прибытие крестьян для заселения этого края.

Крупных московских помещиков, которые, переселяя сюда своих крестьян, могли бы инициировать, а затем ускорить колонизацию региона, Сибирь, постоянно подвергавшаяся набегам степных кочевников, не привлекала. Русские богачи предпочитали приобретать новые поместья на юге Европейской России, хорошо защищенном от татар укрепленной линией. Эти земли были им привлекательнее, ближе и доступнее. Сибирь же их не интересовала. Поэтому в ней так и не получила развитие крупная «феодальная» собственность.

Однако войска, которые стояли в сибирских острогах, нужно было содержать. Поскольку жалованье им частично платили натурой, правительство решило начать обработку земель вокруг крепостей, для чего попыталось насильно перевести сюда государственных крестьян из центральных и восточных районов страны, в частности, из-под Казани. Но на практике это оказалось осуществить непросто да и расходы на переезд были слишком большими: чтобы крестьянин смог дожить до первого урожая, нужно было завезти для него продовольствие, семена и предметы обихода. Поэтому от принудительного перевода людей сюда вскоре пришлось отказаться (последний обоз с крестьянами, вероятно, ушел в 1621 г.).

Если правительство и было вынуждено отказаться от заселения Сибири в принудительном порядке, то только потому, что, несмотря на трудности, с начала XVII в. началась ее стихийная колонизация. Борис Нольде, упоминая о «потоке» направлявшихся в Сибирь крестьян, удивленно заметил: «Остается загадкой, как в стране, не имеющей дорог и других средств сообщения, столь стремительно распространилась весть о том, что обширные и плодородные земли уже ждут своих хозяев».

В действительности, скорость распространения новостей в стране с отсталой экономикой не является тайной за семью печатями и если крестьяне потоками шли из западных районов страны в Сибирь, то это было вызвано их тяжелым социальным положением и невозможностью прокормить себя на тех клочках земли, которые у них имелись, безотносительно, крепостными или свободными были эти люди.

И все же мощность колонизационного потока не стоит преувеличивать. Фразы о заселении Сибири обозначают реальность, которая скорее может разочаровать исследователя, жаждущего получить сведения об огромных массах сибиряков. Правда, о самой численности населения Сибири имеются только приблизительные сведения: переписи того времени не охватывали всех категорий населения и называют лишь число дворов9. По этим данным, в Сибири в 1662 г. проживало 288 000 чел., из них 70 000 русских (половина которых являлись крестьянами; вторая половина выглядела следующим образом – 13 000 солдат и отставных, 7500 ссыльных, 6000 ремесленников и купцов, 6000 чиновников, священников и т. д.). В. И. Шунков[34], пытаясь определить численность русского населения Сибири, исходит из данных о количестве крестьян в эпоху Петра Великого. Но нужно помнить, что статистикой плохо учитывались «гулящие люди» (непостоянное население), численность которых оценить невозможно.

В. И. Шунков полагает – и эта цифра общепринята в литературе – что к 1700 г. в Сибири проживало 25 000 семей, причем 11 000 из них осели в районе Тобольска. По самой оптимистичной оценке это могло составлять 125 000-150 000 чел. Однако «гулящие люди» по определению являлись холостяками. Таким образом, русское население Сибири в конце XVII в. можно с достаточной долей достоверности оценить в 150 000-200 000 чел.10. Следовательно, русская колонизация Сибири на деле свелась к расселению в конце века нескольких десятков тысяч человек, большинство которых осели вблизи восточных отрогов Урала.

Тем не менее льготы, которые правительство предоставляло переселенцам, временно освобождая их от налогов и выдавая им помощь натурой и деньгами, привлекали сюда людей. Но Сибирь была труднодоступной. Русские – не слишком мобильный народ, они, как всякие крестьяне, привязаны к своей земле и покидают ее лишь тогда, когда условия существования становятся совсем уж невыносимыми.

Кроме того, имелось явное противоречие между социальной структурой русских и политикой колонизации. В принципе, в Сибирь должны были переселяться лишь «свободные» люди, но разрешение на их переезд давала царская администрация. Крепостных могли отпустить в Сибирь только их помещики11. На практике большинство переселенцев являлись беглыми и теоретически их можно было силой вернуть обратно[35].

Крестьяне, пришедшие с запада страны, были рабочей силой, потерянной и для помещиков и для казны. Поэтому на протяжении всего XVII в. русское законодательство постоянно расширяет полномочия царских чиновников в Сибири. Однако дефицит рабочих рук в Сибири, необходимость усиления колонизации этого региона заставляли правительство закрывать глаза на проблему побегов. Крепостных крайне редко возвращали их прежним хозяевам. Значит, Сибирь в то время была страной свободы?

Для ответа на этот вопрос необходимо выяснить, подвергались ли сибирские крестьяне закрепощению? Иными словами, отличалось ли развитие Сибири от Европейской России?

Сразу же отмечу, что крепостничество в Сибири было слаборазвито. Являясь частью русских земель, Сибирь считалась собственностью государства, но ее территории не раздавали служилым людям и феодальная собственность была там исключением. Высокопоставленным «служилым людям» в Сибири, труд которых было трудно целиком оплачивать деньгами и продовольствием (ибо транспорт был медленным и дорогим), выделялись во временное пользование небольшие участки земли – по 5-20 га – что почти не отличалось от размеров крестьянских хозяйств.

Однако были и исключения: в Енисейске один сын боярский получил 226 га, причем 37 га из них составляла пашня; глава стрельцов к середине XVII в. имел 300 га земли. Это были средние по размерам владения, которые, однако, составили основу крупных феодальных поместий, появившихся в XVIII в. Но это явление не получило большого размаха и в XVII в. было еще незначительным, по крайней мере для светских владений.

Ситуация с крупной монастырской собственностью была несколько иной. В конце XVIII в. в Сибири существовало 36 монастырей, а самый крупный, Тобольский, владел около 60 деревнями и более 2000 душами мужского пола. В 1698 г. каждый десятый сибирский крестьянин зависел от монастыря. Однако не все эти люди были крепостными. Церковные и светские владения обрабатывали крестьяне различного статуса: крепостные, а также батраки, испольщики, арендаторы казенных земель. Трудно сказать, преобладал ли в Сибири крепостной труд.

Была еще одна категория сибирских крестьян, которые обрабатывали в пользу государства десятину своей земли. Являлись ли они свободными? Тщательный анализ их образа жизни позволяет сделать вывод, что тяготы, которые они несли, сильно ограничивали им теоретическую свободу. Их связь с государством была очень сильной. Они не могли покидать деревню без разрешения местных властей, были обязаны заниматься извозом казенных грузов.

При заселении Восточной Сибири правительство переселяло крестьян из ранее возникших населенных пунктов, заменяя их новыми иммигрантами. Так, в 1687 г. тобольский воевода получил приказ перевести в Енисейск и Иркутск всех переселившихся в Тобольский уезд крестьян – более 200 чел. Но воевода переселил лишь 600 чел. (так в переводе – «СЗ»), перевезя их на плотах в Иркутский уезд. Некоторые в пути сбежали.

Таким образом, колонизация превращала переселенцев в полукрепостных, что заставляло их бежать куда глаза глядят от властей. Да, Сибирь действительно спасала людей от закрепощения, но вблизи центров русской колонизации, там, где существовало земледелие и имелось постоянное население, формировались те же формы социальной организации, что и в Европейской России. Однако они развивались медленно и с запозданием, поскольку крупные земельные владения здесь были редкостью, а плотность населения и аграрная колонизация оставались слабыми вплоть до XIX в., получив широкий размах лишь после отмены крепостного права.

В середине XVII в. очаги русского сельского населения, окружавшие сибирские крепости, были сконцентрированы на небольших пространствах. 75 % русских колонистов (это примерно 30 000-35 000 чел.) занимали земли Западной Сибири – к западу от Тобола и его левых притоков12, а также под Тобольском. Другая группа крестьян поселилась вдоль Томи, притока Оби. Третья обосновалась в верховьях Енисея, к северу от Красноярска. Наконец, поселения возникли вдоль верхней Лены до самого Якутска, и в Забайкалье – между Байкалом и Амуром.

К концу XVII в. численность переселенцев по всей Сибири удвоилась, но очаги колонизации почти не увеличились. Но, кажется, Западная Сибирь заселялась несколько быстрее. Нужно еще отметить, что вблизи самых северных крепостей земледелие было развито слабо. В целом аграрная колонизация Сибири была незначительной. Но цель, которую власти ставили перед собой, вероятно, была достигнута в конце XVII в.: Сибирь стала сама себя обеспечивать хлебом13.

Замечу еще, что землепашество в Сибири ввели, вообще-то говоря, не русские. Хотя большинство сибирских народов были кочевниками или полукочевниками и занимались преимущественно охотой и рыболовством, археологические находки свидетельствуют, что на юге Сибири уже в течение двух тысячелетий существовала примитивная подсечно-огневая агрикультура – аграрный номадизм, который был подспорьем для скотоводства.

Тем не менее земледелие было здесь все же развито слабо, а русское покорение привело к его еще большему сокращению14. В. И. Шунков считает, что упадок сибирского земледелия начался еще до прихода русских и был вызван монгольским нашествием; под ударами завоевателей, пришедших с востока, хозяйство киргизов претерпело эволюцию и народы Алтая утратили навыки использования некоторых орудий труда, вновь переняв их уже от русских в XIX в.

В то же время, хотя русское покорение и привело к разрушению туземного землепашества, оно через посредство опять-таки русских колонистов дало народам Сибири плуг, борону, применение навоза в качестве удобрения и западную агротехнику: трехполье в Западной Сибири и двухполье – в Восточной (эта практика в XVII в., однако, не была еще повсеместной).

Советские авторы довольно активно отстаивают тезис о положительном воздействии русского покорения на развитие традиционной экономики народов Сибири. В. И. Шунков, однако, осторожно замечает, что в XVII в. земледелие существовало только у тобольских татар, населявших самые западные (и самые заселенные) окраины Сибири. Маловероятно, что нерусские народы радикально изменили структуру своего хозяйства, так что в любом случае земледелие составляло незначительную часть их экономики.

Конечно, в XVII в. Сибирь не была страной одних только охотничьих угодий и сбора ясака. Но прав ли В. И. Шунков в том, что колонизация Сибири носила в основном аграрный характер и что главным занятием русских здесь была вовсе не добыча пушнины? Разумеется, если рассматривать Сибирь на фоне хозяйственной жизни Европейской России, то она действительно выглядит как поставщик мехов.

Но этим промышляли немногие, а основная масса русского населения Сибири была землепашцами. Причем этим занимались не только те 45-50 % лиц, что являлись крестьянами, но и значительное число служилых людей, вынужденных обрабатывать землю, чтобы либо обеспечить свое существование, либо получать дополнительный доход к своему нерегулярно выплачиваемому жалованью.

Посадские (=ремесленники; в конце XVII в. их насчитывалось всего 2500 чел. на всю Сибирь) были наполовину крестьянами. Так что в какой-то мере В. И. Шунков прав. Однако добыча пушнины и аграрная колонизация не противоречат, а дополняют друг друга, и в конечном счете именно «мягкая рухлядь» символизирует Сибирь XVII в., а не невидимые на первый взгляд занятия крестьянства.

Мех, являвшийся мерилом стоимости, приводивший к миграциям местных народов, изменявший направление торговых путей, расположение местных рынков, ставший главным критерием богатства и основным сюжетом всей тогдашней сибирской иконографии определял массовые представления об этом регионе, для которого земледелие считалось всего лишь вынужденной необходимостью.

Общественное развитие Сибири

Структура сибирского общества того времени была очень сложной и не раз приходила в кризисное состояние. Конечно, эти потрясения не могли угрожать русскому правительству, но они свидетельствуют о наличии социальных про-тиворечий среди колонистов (в широком смысле этого слова), которые влияли и на туземное население.

В сибирском «социальном микрокосме» численность каждой категории населения в том или ином населенном пункте составляла сотни и десятки, а иногда единицы человек, но это тем не менее приводило к их длительному противостоянию. Так было, например, в Томске в 1637-1638, 1648-1650 гг., в Якутске в 40-50-е гг. и во всех центрах Восточной Сибири – от Красноярска до Нерчинска – в 1695-1700 гг.

Конфликты обычно возникали в среде служилых людей, которые, впрочем, составляли большинство здешнего русского населения. В этих конфликтах с одной стороны участвовали дети боярские (среди которых набирались главы разрядов, казачьи атаманы, приказчики государственных земель), а с другой – рядовые казаки. Что касается весьма немногочисленных посадских людей и крестьян всех категорий (самыми многочисленными из них были государственные), они если и участвовали в бунтах, то только в качестве вспомогательной силы. Сибирские восстания почти не выходили за пределы «приборного войска».

Волнения вспыхивали лишь в «городах», где как раз проживало большинство служилого населения. В 1646 г. в Томске из 1045 его жителей насчитывалось 606 служилых людей; сюда надо добавить 96 посадских, 89 крестьян и 93 без определенного статуса (это были недавние переселенцы, ожидавшие приписки себя к какой-нибудь категории). Крестьяне обрабатывали также «государеву» десятину, которая в первой трети XVII в. составляла немногим менее 1 га, затем была значительно увеличена и вблизи Томска к 1640 г. превысила 1,5 га[36].

Эта обязанность усугублялась общественной барщиной (перевозка казенных грузов, поддержание в порядке крепостей и государственных складов). Аналогичные обязанности вменялись и посадским людям, которые вдобавок платили налоги на свою продукцию и на торговлю ею. Пшеница, выращенная на государственных землях, предназначалась служилым людям, но ее не хватало и приходилось завозить этот продукт из Тобольска. Неурожай, задержки с поставками хлеба угрожали существованию здешнего населения.

Тем не менее служилое население не рассчитывало лишь на крестьян. Многие казаки сами обрабатывали землю (в 1636-1637 гг. 156 чел. из 745, составлявших томский гарнизон, занимались этим), но в таком случае им отменяли или сильно сокращали выдачу хлеба, составлявшего часть их жалованья. Так что если высокопоставленные служилые люди могли обеспечить свое существование путем спекуляций или торговли, то рядовым казакам и низшим чиновникам приходилось надеяться только на свое маленькое и нерегулярно выплачиваемое жалованье и редкие раздачи соли и зерна. Именно из-за обозов с хлебом, пришедших из Тобольска, возникли споры в один из неурожайных годов.

В 1637 г. томский воевода решил придержать на складе часть привезенных продуктов, вместо того чтобы раздать их казакам. В условиях неурожая эта мера привела к росту цен и спекуляции. Протесты казаков против действий властей и особенно воеводы завершились проведением казаками общегородского схода, на котором была выбрана делегация для изложения жалоб в Сибирском приказе, а воеводе был вынесен вотум недоверия. В конце концов казаки получили причитающееся им зерно.

Волнения 1648-1650 гг. были гораздо серьезнее и по времени совпали с аналогичными событиями в Москве. Причины их были прежние: неурожай 1641-1643, 1646 гг., тяготы барщины и налогов. Схожими были и действия восставших: требования выдать хлеб, призыв к горожанам. На общегородском сходе в 1648 г. воевода был смещен и вместо него был назначен другой. Продолжительность этого бунта была вызвана тем, что правительство занималось подавлением мятежа в Москве: лишь в 1650 г. властям удалось усмирить томичей, пойдя на уступки казакам.

В обоих случаях у конфликтов были местные причины. Оба раза реакция «народа» выражалась противоправным путем – смещением воеводы, но это было лишь использование на практике казачьих традиций. Восставшие не ставили перед собой цель создания более демократичного автономного института, а выступали только за улучшение условий жизни. Тем не менее эти конфликты носили социальный характер, поскольку были вызваны контрастом между нищетой народа и благосостоянием меньшинства, обладавшего и властью и инструментами для своего обогащения.

Аналогичными по характеру были и волнения в Северной и Восточной Сибири: в Мангазее (1631 г.), Якутске (1647, 1650, 1658, 1668 гг.), Нарыме (1648 г.). В 1670-1690 гг. бунтов не наблюдалось, но в 90-е гг. они возобновились. Бунты этого периода, в частности, в административных центрах Восточной Сибири, свидетельствовали о крупных изменениях в экономике и управлении, происшедших через сто лет после появления здесь русских. Сибирские пушные ресурсы были исчерпаны и собираемость мехов упала.

Туземное население было вынуждено перейти от уплаты ясака шкурками пушных зверей к поставкам скота и денежному оброку, что стало возможным благодаря распространению денежного обращения. Многие туземцы нанимались работать на обеспеченных русских колонистов, чтобы не платить ясак. Но они же вступали в контакт и с низшими слоями русского общества, а также участвовали вместе с ними в восстаниях, вызванных не колониальными, а социальными причинами.

Однако дальнейшее усиление налогового гнета в период, когда эксплуатация богатств Сибири стала уже не столь выгодной для царских чиновников, коснулось даже высокопоставленных служилых людей. Так, воеводы заставляли платить налоги своих приказчиков. Недовольство охватило не только простой народ, но и более высокие категории населения. Только воеводы, облеченные большой властью, имевшие общие интересы и связанные между собой семейными узами, могли успешно наживаться за счет своего положения. Например, в 90-е гг. Гагарины являлись воеводами Иркутска, Якутска, Нерчинска. Башковские занимали пост красноярского воеводы с 1686 по 1696 гг.

Еще более выгодно было служить воеводой в Восточной Сибири, где к обычным в то время взяткам и доходам от торговли мехами добавлялись еще более значительные прибыли от контрабанды с Китаем. Вот почему воеводы были главным объектом жалоб и недовольства. Именно воевода должен был отвечать за бунт на вверенной ему территории и именно на его долю выпали самые суровые наказания в начале царствования Петра Великого, когда расследованием воеводских злоупотреблений в Сибири в 1696-1702 гг. занималась специальная комиссия.

Изучение народных выступлений против злоупотреблений воевод наводит на мысль, что царским наместникам противостояла единая масса, в которой классовые противоречия были сглажены, а весь гнев был направлен на местную администрацию. За годы длившегося без малого с 1695 по 1700 гг. восстания в Красноярске сменилось 6 воевод, которые либо вынуждены были бежать, либо оказались под арестом городских казаков, иногда поддерживаемых посадскими людьми, русскими жителями и соседними аборигенами. В 1697 г. жители близлежащих деревень силой освободили находившихся в тюрьме узников воеводы.

Таким образом, единство проявлялось в организации восстаний, в существовании «Думы» всего населения и «Совета» служилых людей[37]. Наконец, города выступали единым фронтом. В самом конце столетия волнения охватили всю Восточную Сибирь. Конечно, солидарность воевод, усиленная их родством, способствовала координации их деятельности и, как следствие, вызывала распространение протестов простого населения от одного города к другому. Но это лишь деталь. Единство восстаний проявилось даже, правда, в несколько ином виде, в Западной Сибири.

В районе Тобольска множество крестьян отказались повиноваться властям, составили челобитную о своих претензиях, а некоторые просто сбежали. Но в Западной Сибири не было крупных выступлений, а волнения охватывали крестьянство, не затрагивая городское население, где преобладали служилые люди. В наиболее заселенных районах, в какой-то мере больше напоминающих Европейскую Россию, чиновники и военные подчинялись воеводе. Крестьяне же возлагали вину на ухудшение своего положения не на помещика, а на государство, то есть на весь административный и военный аппарат.

Ситуация же в Восточной Сибири была иной потому что крестьянство в этом удаленном районе было крайне малочисленным и жилось ему здесь более вольготно, поэтому мотивы недовольства крестьян совпадали с претензиями служилых людей к воеводе. Земли к востоку от Енисея считались новыми и привлекали самых энергичных и самых алчных высших чиновников, о чем свидетельствуют истории, связанные с Гагариными и Башковскими. Тем не менее масштаб сопротивления в Восточной Сибири был более широким вследствие одного обстоятельства, а именно наличия здесь ссыльных и их потомков, численность которых составляла 10 % от общего населения Сибири в XVII в.

Это были не только высшие сановники, попавшие в немилость (они, впрочем, во время восстаний часто переходили на сторону воеводы), но и большое количество лиц, приговоренных к ссылке за совершение государственных преступлений, таких как участие в крупнейших российских восстаниях, расколе, казачьих бунтах. Сибирь была хранилищем, куда правительство прятало с глаз долой возмутителей спокойствия.

Там, где ощущалась нехватка людей, ссыльные нередко занимали ответственные посты, составляли часть служилых людей, занимали низшие и средние чиновничьи должности. Они сыграли большую роль в истории Восточной Сибири и были наиболее приспособлены к организованному сопротивлению15.

Вызванные ухудшением социальных условий и направленные против высших властей сибирские восстания конца века в основном были реакцией на злоупотребления, обусловленные характером функционирования колониальной системы в отдаленных условиях и обладавшей определенной самостоятельностью от центра. Русское законодательство периода 1695-1697 гг. уделяет большое внимание ситуации в Сибири, подробно регламентируя все стороны жизни этого региона (полномочия воевод, сбор ясака, таможенные правила, торговлю), стремясь усилить централизацию здешнего управления и в условиях непрекращающихся бунтов пытается укрепить положение служилых людей в ущерб крестьянским массам.

Но можно ли говорить о каких-то «массах» населения применительно к этому региону? Сибирь в плане ее заселенности как колонистами, так и туземцами, была полупустыней. Наличие множества разнообразных и рассеянных на большой территории групп населения крайне затрудняет выявление причин восстаний. Сибирские бунты мало похожи на крупные социальные движения в Европейской России. «Микроанализ» здешних социальных групп – занятие, конечно, интересное, но лишь на его основе рискованно проводить какие-то аналогии и делать выводы о проблеме в целом.

Исследование Сибири

Покорение Сибири шло одновременно с медленным и трудным исследованием этого огромного пространства. Камчатка – это тема отдельного разговора, ее изучение началось лишь в самом конце XVII в.

Вскоре после миссии Ченслера англичане стали организовывать многочисленные экспедиции на северо-восток, которые доходили до Новой Земли и вступали там в контакт с русскими охотниками. В 1607 г. Г. Гудзон[39], пропавший без вести три года спустя во время поисков северо-западного прохода, попытался найти путь на северо-восток и достиг района Шпицбергена, поднявшись на более чем 80º северной широты (этот барьер будет преодолен только в 1806 г.). В свою очередь голландцы (экспедиция Баренца[40]) появились в этих же местах в самом конце XVI в.

Эти морские путешествия приводили иностранцев в сибирские порты, где они встречались с русскими исследователями побережья Северного Ледовитого океана, пришедшими из крепостей, таких, как Мангазея (на р. Таз). Летом на побережье океана велась торговля, в которой участвовали голландские и английские купцы.

Однако вскоре, в 1619 г., царь запретил всякие торговые операции за пределами пролива между Новой Землей и побережьем (где стояла таможенная застава), опасаясь, что она обойдет стороной Архангельск (основан в 1584 г.) и, особенно, станет недоступной для налогового обложения.

Чтобы поставить заслон контрабанде, в 1667 г. морской путь из Тобольска в Мангазею (то есть навигация от устья Оби до Таза) был закрыт. Связи между Мангазеей и Западной Сибирью должны были теперь осуществляться по рекам или по трактам, минуя океаническое побережье. Таким образом, Сибирь оказалась полностью закрыта от какого-либо экономического влияния извне.

Пьер Паскаль отмечает, что в выданном Пашкову царском наказе подробнейшим образом расписывалась государева колониальная политика и характеризует эту личность следующими словами: «московский тип великих первопроходцев XVI в., лишенный всяких сомнений, алчных, грубых, невежественных, но преданный своему делу и беспощадный по отношению к себе и своим подчиненным»17.

К концу XVII в. Сибирь была практически вся преодолена бегом вдоль и поперек. «Бегом», потому что знания об этих землях оставались очень поверхностными и вплоть до экспедиций Беринга в XVIII в. было неясно, отделен ли этот континент от Америки или нет.

Этот договор, подписанный при посредничестве очень влиятельных при китайском дворе иезуитов (он был составлен на латинском и русском языках) долго обсуждался, ибо обе стороны, но особенно китайцы, не имели точного представления о том, где следует провести границу.

На картах имелись две горные цепи, начинавшиеся от Яблоневых гор (в Верхнем Приамурье) – одна шла параллельно Амуру и уходила на восток к Тихому океану южнее р. Уды, а другая поднималась на северо-восток (Становой хребет). Китайцы хотели включить вторую горную цепь в состав своей империи и очень удивились, когда узнали, что она заканчивается в нескольких тысячах километрах отсюда, вблизи Камчатки, которая, впрочем, была еще мало изучена.

После долгого обсуждения все же решили, что вся территория, расположенная между двумя горными цепями, делиться не будет, а границей Китая станет вторая цепь, южнее р. Уды. Так было записано в латинском тексте договора, но в русском варианте упоминание о первой горной цепи (которая должна была стать границей России) было опущено и добавлено несколько слов (отсутствующих в латинском тексте) о том, что граница между двумя странами будет проходить южнее р. Уды, параллельно Амуру.

Несмотря на протесты китайского правительства на протяжении всего XVIII в., русские всегда считали, что никакой неделимой территории к северу от Уды не существует. Эта граница была изменена лишь в середине XIX в., после приобретения Россией владений.

Выводы

Чтобы увидеть итоги покорения Сибири и их результаты, необходимо обратиться к рассмотрению ситуации, сложившейся на рубеже XVII-XVIII вв., когда сибирские владения русских получили четкое разграничение и вплоть до XIX в. составляли признанную всеми территорию колониальной эксплуатации и аграрной колонизации.

В Сибири, полностью покоренной к середине XVII в. и все еще остававшейся регионом охоты на пушного зверя и сбора мехов, начинают постепенно проявляться новые тенденции, которые получат развитие уже в следующем столетии.

Но в отличие от Америки, полезные ископаемые в Сибири стали разрабатываться лишь в XVIII в., а до тех пор она оставалась, повторю еще раз, охотничьим угодьем, где с коренного населения можно было получать доход лишь в том случае, если оно сохранит свой традиционный образ жизни. Местную рабочую силу не пытались привлечь на рудники и шахты. Конечно, попытки использовать туземцев-крепостных в сельском хозяйстве имели место, но это были отдельные случаи, да и сам характер землевладения в Сибири не способствовал развитию здесь крепостного права.

Было бы неверно считать, что Сибирь освобождала русских крестьян в XVII и тем более в XVIII в. Сибирь не снизила социальную напряженность, столь характерную для тогдашней России. Вероятно, разница между мечтой и реальностью еще больше повлияла на ухудшение ситуации.

Перевод с французского кандидата филологических наук Л. Ф. Сахибгареевой по: Portal R. La Russes en Sibérie au XVII siècle // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 1958. Janvier-Mars. P. 5-38. Примечания в квадратных скобках и дополнения в угловых скобках — кандидата исторических наук И. В. Кучумова. Подзаголовки введены редакцией «СЗ».

Французский историк

Примечания

*Во французском оригинале статью предваряет список литературы по проблеме колонизации Сибири. В русском переводе он опущен, поскольку на сегодняшний день библиография этого вопроса значительно расширилась. Новую отечественную литературу см.: Никитин И. И. Сибирская эпопея XVII века: начало освоения Сибири русскими людьми. С. 169-174. Общий обзор фактического материала см.: Он же. Освоение Сибири в XVII веке. М., 1990; Ципоруха М. И. Покорение Сибири: от Ермака до Беринга. М., 2004. Из новейших публикаций см. также: Русское население Сибири эпохи феодализма: сборник документов XVII – первой половины XIX в. Новосибирск, 2003.

1. За исключением юго-восточных окраин, у границы с Китаем.
2. Начальный этап экономического могущества Строгановых стал предметом исследования А. Введенского[44] «Аника Строганов в своем сольвычегодском хозяйстве» (Сборник статей по русской истории, посвященный С. Ф. Платонову. Пг., 1922). Соляной промышленности Соли Камской (на севере Перми), в основном находившейся в руках Строгановых, посвятил замеча-тельное исследование Н. В. Устюгов (Устюгов Н. В. Солеваренная промышленность Соли Камской в XVII в.: к вопросу о генезисе капиталистических отношений в русской промышленности. М., 1957).
3. Б. Э. Нольде в этой связи приводит весьма интересное письмо Кучума Ивану IV (Nolde B. La formation de l’empire Russe. Paris, 1952. Т. I. P. 157).
4. Воронихин А. К биографии Ермака // Вопросы истории. 1946. № 10. С. 98.
5. Бахрушин С. В. Научные труды. Т. 2. М., 1954. С. 229.
6. Тобольский разряд, наиболее значительный по населению и деятельности, включал 6 уездов – Верхотурье, Туринск, Тара, Тобольск, Пелым. В Верхотурском и Тобольском уездах была сосредоточена большая часть населения разряда.
7. См.: Паллас П. С. Путешествие по разным провинциям Российского госу-дарства. СПб., 1788. Ч. III. Половина первая. С. 74.
8. Значительную часть этого экспорта составляли государственные подарки (например, подношения иностранным правителям).
9. Численность жителей каждого двора у разных авторов отличается (4,5 и даже 6 чел.).
10. В замечательном исследовании Д. Тредголда (Treadgold D. W. The great Siberian migration: government and peasant in resettlement from emancipation to the First World War. Princeton: Princeton University Press, 1957. P. 32 <новое изд.: Westport, Conn.: Greenwood Press, 1976>) численность всех сибиряков оценивается в 229 227 чел., что для 1709 г. кажется завышенным, но значительная по отношению к столь малочисленному населению погрешность в 40 000-50 000 чел. вполне допустима, учитывая огромные пространства этого региона.
11. Теоретически, обе стороны решали проблему переселения исходя из своих интересов. Заселение Сибири отныне осуществлялось «по прибору» (вольным наймом).
12. Основные земледельческие угодья занимают пространство между Тоболом и Турой площадью примерно 80 000 кв. км.
13. Снабжение Сибири к середине века в значительной мере осуществлялось из северных районов Европейской России: Соли Камской, Вятки, Устюга, Соль-Вычегодска. Но завоз хлеба, долгий и трудоемкий, удваивал и даже утраивал его стоимость. В конце XVII в. его поставки в Сибирь были полностью прекращены.
14. В ходе своих походов 1643-1644 гг. в Приамурье Поярков наблюдал наличие у туземцев засеянных полей, способных прокормить гарнизон, однако позже они были уничтожены двумя экспедициями Хабарова.
15. Лишь к концу века были легализованы каторжные работы на рудниках и заводах. С помощью этой меры удалось набрать немало работных людей для первых промышленных предприятий, построенных на восточных отрогах Урала (например, для Невьянского завода в 1698 г.).
16. См. великолепный роман Кеннета Робертса (Kenneth Roberts) «Northwest Passage» («Северо-западный проход»)[45].
17. Pascal P. La conquête de l’Amour // Revue des études slaves. 1949. P. 17.

Помочь, проекту
"Провидѣніе"

Одежда от "Провидѣнія"

Футболку "Провидѣніе" можно приобрести по e-mail: providenie@yandex.ru

Застолби свой ник!

Источник — http://zaimka.ru/