Николай Краинский
Судьба запрещенного
Русские контрреволюционеры
Цветущая сложность
Преодолевая трущобы
Изумительная честность
Ключи от русского дома
Судьба монархиста
Александр Кутепов
РОВС против революционеров
Помочь, проекту "Провидѣніе"
Николай Краинский и революционная эпидемия
Мы живем в странное время, когда выдающиеся русские умы основательно забыты, а память подонков и революционных схоластов с трепетом вспоминается и после окончания столетия со дня революции 1917 года.
Невольно задаешь себе вопросы: «Неужели Россия так богата гениями и талантами, что из них мы выделяем лишь единицы? Неужели наша страна настолько сошла с ума, что оказалась не в состоянии отличить добра от зла?»
Сложно найти ответы на эти вопросы. Однако, если говорить о сумасшествии, а точнее – нравственном помешательстве, то надо искать психиатра. Но не того, что ушиблен Фрейдом и Юнгом, а из старой Имперской психиатрической школы, что некогда составляла гордость общества и государства.
Николай Васильевич Краинский (1869-1951) – известнейший теоретик и практик русской психиатрии, военный врач, участник Японо-русской, Второй Отечественной и гражданской войн, член комиссии по расследованию преступлений большевиков при Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России, личный врач и друг митрополита Антония (Храповицкого) пожалуй, сможет разгадать ребусы от Сфинкса-России и даст разъяснения по интересующим нас темам. Но, сперва, познакомимся с ним.
Родился Николай Васильевич в дворянской семье, глава которой Василий Евграфович Краинский, как и большинство собратий по его сословию поместий не имел, а служил по земледельческой части. Старший Краинский увлекался агрономией, использовал передовые методы управления хозяйством в имениях, куда нанимался работать, изучал новые методы в садоводстве и т. п.
В семье родилось восемь детей, из коих шестеро принадлежали к мужскому полу. Во взрослые годы из них наибольшее признание получили: старший – Николай Васильевич, ставший врачом-психиатром, Дмитрий Васильевич (1871-1935) – юрист, исследователь пенитенциарных заведений, Сергей Васильевич (1876-1936) – ректор Крымского института специальных культур и Андрей Васильевич (1877-1914) – один из первооткрывателей стрептомицина.
Многодетная семья дала Империи отличных, первоклассных граждан. Сейчас, в XXI веке, мы абортами убиваем наших будущих Краинских, Сикорских, Менделеевых, а потом в недовольстве и гневе поднимаем к Небу руки, требуя улучшений в жизни, больших пенсий, честного чиновничества и развития науки. Но ничего нельзя взять из ничего: Бог дал, а мы убили. Что избрали, то и получили…
Николай Краинский своим учителем почитал психиатра Павла Ивановича Ковалевского, профессора трех Имперских университетов и ректора Императорского Варшавского университета. Но Павел Иванович был известен еще и как публицист консервативной (читай – прорусской и промонархической!) направленности. Его книга «Русский национализм и национальное воспитание в России» по праву считается классикой теории русского национализма. Краинский во многом следовал в исследовании психологических аспектов социальной истории за своим учителем.
Как же понимал Николай Васильевич революцию? Как психическую эпидемию, поразившую Россию. Разносчиков революционного вируса Краинский называет прямо: «Революционные организации, состоящие из убийц и экспроприаторов, долго ютились в подполье и предоставляли дело подрывания основ старого строя либеральной интеллигенции и земским деятелям, то есть тем самым барам-помещикам, с которыми впоследствии так быстро расправилась русская революция. Соединительным звеном между подпольем и либеральным обществом служили писатели и публицисты во главе с Михайловским, а впоследствии – с Максимом Горьким. Либеральное течение оживлялось беседами и спорами за чайными столами в буржуазных, чиновных семьях и дворянских гнездах. В литературе царствовали босяк Горький, пьяница Куприн и душевнобольной Леонид Андреев. Клоунировали псевдо поэт Бальмонт и его свора».
Николай Краинский любил и почитал Императора Николая Александровича. Он защищал его память и в России (не принимая «непредрешеченства» части руководства Белого движения), и на острове Лемнос (первом месте его эмиграции), и далее. Особый гнев у Краинского вызывали эмигранты, сдавшие страну революции и в оправдание самих себя сеявшие клевету на загубленную большевиками царскую семью. Он видел это нравственное помешательство с позиции психиатра, нравственное помешательство легко характеризуемое словами из средневековой французской поэзии:
Подлец, себя чтоб оправдать,
Весь мир считает подлым.
Богач, чтоб хлеба не давать,
Себя причтет к голодным.
Льстецу все кажется вокруг,
Построенным на лести.
Клятвопреступнику, мой друг!
Не ведомо о чести.
Лжец, своей ложью упоен,
О правде врет толково…
Ничто не ново под луной,
И в свете дня не ново.
Краинский о Государе и 1905 годе писал так: «Оболенский, назначенный на пост финляндского генерал-губернатора, получил широкое поле для своей либерально-княжеской политики на окраине.
«Внезапно охваченный страхом, – пишет Государь, – он перебрался в Свеаборг со всею семьей. Теперь он так скомпрометирован, что ему нельзя там больше оставаться». Вот как аттестовывал трусов бесстрашный и твердый Николай II. Сам он не пошел на компромиссы, чтобы спасти себя и семью. Атак всегда поступали либералы: зажгут своими демагогическими речами пожар и первые бегут от расправы. Государь первый понял, что он имеет дело с повальным безумием, с чем тогда соглашались немногие. Он пишет: «Народ как будто сошел с ума – одни от радости, другие от недовольства».
Николай Васильевич сумел найти слова великолепно показывающую революционную эпоху и описывающие реальность происходящего: «Страшный террор 1905–1907 годов выбивает лучших представителей власти, а пресса и общественное мнение одобряют эти убийства. На арену выступают новые люди, больше заботящиеся о личном преуспеянии, чем о победе над нарастающим повальным безумием.
В этом хаосе мыслей, верований и стремлений только две силы оставались вполне определенными: это, с одной стороны, умный русский Царь, понимавший ужас надвигающейся катастрофы, а с другой – революционное подполье, стремившееся разрушить старый мир, чтобы на его развалинах построить земной рай. Глупая русская интеллигенция была полна добрых намерений. Ей казалось достаточным срушить историческую Императорскую власть, чтобы обрести земной рай. Новые люди были старого происхождения и со старою душою, а потому они плохо прививались в новой жизни. Настоящие «новые люди» в лице большевиков появились позже, тогда, когда Россия уже была разрушена их предшественниками. Эта последняя волна людей состояла из инородцев-большевиков, авантюристов, мошенников и настоящих пугачевцев, между которыми редко были вкраплены идейные утописты-фанатики и кристально честные дураки со святыми глазами и кровавыми руками».
Кстати, украинский сепаратизм, выросший из революции, Николай Краинский понимает, как психическое заболевание. Шизофренический бред «украинства» для него не стал новостью.
Краинский помогает понять, что произошло с нами. Революционный психоз царит до сих пор в наших мозгах. Поэтому мы и забыли наших героев и гениев, поэтому мы и не различаем добро от зла. Революция – это перевертыш, это карнавал, опрокидывающий дух в материю, возвышающий животные страсти и грехи над мудростью и честью. Не изживая революции, не вылечившись от нее, мы не получим шансов и возродить Россию.
Судьба запрещенного ученого
Революция 1917 года и Гражданская война, последовавшая за ней, не только лишили Россию миллионов ее граждан, но и провели зачистку интеллектуального пространства.
Дорвавшиеся до власти большевики – недоучки, «образованцы» (по терминологии А. И. Солженицына), бессистемно нахватавшиеся верхов от наук, марксисты-догматики и грубые теоретики-материалисты, не знавшие ни подлинной народной жизни, ни законов функционирования государства, органически не могли терпеть рядом с собой настоящих специалистов, талантливых ученых и оригинальных мыслителей.
А вдобавок попутно вскрылся еще один порок профессиональных революционеров – их сугубая, почти мистическая, вера в силу приказов, которые буквально с радостью на лице должен исполнять любой человек из народа, ведь новая власть объявила себя «народной».
Но вышло так, что глупые распоряжения без подкрепления винтовкой и пулеметом не действуют, крестьяне не собираются отдавать хлеб «за просто живешь», рабочим требуются деньги на прокорм семей, а паровоз сам по себе ничего не доставляет в Москву или Петроград.
Вот ответом на все это и стал большевистский террор, объясняемый борьбой с саботажем и вредительствомконтрреволюционеров.
Для того чтобы понять происходившее тогда на территории загубленной Российской Империи не надо слишком многоготребовать от воображения, достаточно обратить взор на современную Украину, где товарищ Зеленский косплеит вождей В. И. Ленина и И. В. Сталина в одном флаконе, а «Слуга народа» – авангард мирового КВН-пролетариата…
Именно из-за террора в 1918 году выдающийся российский ученый Николай Константинович Кульчицкий вместе с женой и младшей дочерью навсегда покинул славный русский город Харьков, чтобы за 22 дня пешком добраться до Севастополя. Он правильно понял, что «красные», начавшие задерживать заложников, а затем ирасправляться с ними, вряд ли бы обошли вниманием его самого – известного монархиста, бывшего сенатора, тайного советника и последнего министра народного просвещения Российской Империи.
В том, что Кульчицкий не ошибался свидетельствует и страшная смерть его соратника по «Русскому Собранию», историка-медиевиста Андрея Сергеевича Вязигина, схваченного в Харькове и зарубленного в орловском концлагере 24 сентября 1919 года.
Избежать расправы Николаю Константиновичу точно бы не удалось. С точки зрения советской власти биография слишком уж подкачала.
Он родился 29 (н. ст.) 1856 г. в Кронштадте (цитадели русского флота) в семье имперского офицера, принадлежащего к старому шляхетскому роду, давшего России немало воинов и даже одного православногосвятого – святителя Иннокентия Иркутского(Иоанна Кульчицкого) – военного пастыря, монаха, архиерея, просветителя и миссионера.
Кроме того, Николай стал ученым-медиком мирового уровня, сделав себя сам, без помощи кого бы то ни было, блестяще окончив гимназию в Тамбове и медицинский факультет Харьковского Императорского университета, разработав передовые методы исследований в сфере гистологии, отдав преподаванию в вузе 30 лет и подготовив талантливых учеников. Энтерохромаффинные клетки, изученные и описанные им, и сейчас носят название «клеток Кульчицкого».
Невозможно заниматься серьезноэндокринологией, гистологией, неврологией,хирургией и т. д. в мире XXI столетия от Р. Х., не обращая внимания на эти небольшие клеточки ЖКТ, вырабатывающие и накапливающие серотонин – один из главных нейромедиаторов в организме, который сейчас вызывает интерес и в исследовании процесса старения нomo sapiens.
Николай Кульчицкий своими трудами заглянул в будущее, но настоящее его удручало. Город Харьков оказался поражен левацкими настроениями, особенно затронувшими молодые поколения. И он откровенно стал на сторону защитников Самодержавия, Православия и русского народа.
Врачебная профессия совершенно не мешала ему верить во Господа Иисуса Христа и жертвовать на храмы Божии.
В 1903 году ординарный профессор Кульчицкий вошел в состав Совета Харьковского Отдела «Русского Собрания», возглавляемого Вязигиным. В 1906 году Николай Константинович поддержал и «Союз Русского Народа», так как видел, что «черносотенцы» стали силой, делом и словом противостоящей разгулу революционного мракобесия.
В 1910 году Кульчицкий добровольно освобождает место заведующего кафедрой и уходит в общественную сферу деятельности. Его привлекает образование.
В 1912-1914 гг. профессор назначается сперва попечителем Казанского учебного округа, а затем и Петроградского. Однако, он не сошелся во взглядах на реформы в образовании с либеральным министром просвещения Павлом Игнатьевым, за что и был уволен с должности, но стал сенатором.
Государь Николай Александрович доверял Кульчицкому и назначил его в декабре 1916 г. министром народного просвещения, как раз на замену, отправленному в отставку Игнатьеву. Но время служения в правительстве Российской Империи составило всего 67 дней. Февральский переворот сломал все в государстве.
Николай Кульчицкий был арестован и заключен в Петропавловскую крепость, где и провел 9 дней. Его отпустили по личному распоряжению министра юстиции А. Ф.Керенского, так как Временному правительству пришлось отвечать на запросы из-за рубежа: «Почему светило мирового естествознания находится в тюрьме?»
Не желая новых злоключений, Николай Константинович уехал в Харьков, где чтобы выжить в голодающем городе, занялся мыловарением.
Победоносней всех в революции и гражданской войны является не рабочий класс, а… вошь. Остановка предприятий, поставлявших мыло и иную продукцию элементарной гигиены, привела к распространению грязи, насекомых-паразитов и сыпного тифа.
Уже из Крыма Николай Кульчицкий эвакуировался вместе с армией Врангеля в ноябре 1920 года на транспортном судне «Кронштадт».
В Бизерте (Тунис) русскому ученому пришлось нелегко и спасением стало приглашение на работу в Лондонский университет всего лишь в качестве ассистента лаборатории на анатомическом факультете. Но он здесь вернулся к своей научной деятельности, поражая английских коллег своим неординарным мышлением и упорством в труде.
Жизнь Кульчицкого оборвалась трагически и нелепо. 29 января он упал в шахту лифта на анатомическом факультете, так как из-за халатности рабочих, производящих профилактические мероприятия, дверь не была заперта. Не приходя в сознание, Николай Константинович скончался 30 января 1925 года в больнице Университетского колледжа в Лондоне.
В СССР имя русского ученого-монархиста было предано забвению по идеологическим причинам, и кроме названий – «клетки Кульчицкого», «жидкость Кульчицкого» и «методы Кульчицкого» студенты советских медицинских институтов о нем ничего болееи не ведали.
Так и разбазаривается и человеческий, и исторический, и научный капитал в угоду утопии «Капитала» Маркса.
Русские контрреволюционеры Константин Леонтьев и Иван Солоневич
На 2026 год приходятся две важные даты в русском монархическом календаре: 25 января 1831 года (195 лет тому назад) родился великий русский философ Константин Николаевич Леонтьев, а 13 ноября 1891 г. (135 лет т. н.) появился на свет журналист, публицист и историософ Иван Лукьянович Солоневич.
Нельзя забывать, что 24 ноября 1891 г. Леонтьев отошел ко Господу нашему Иисусу Христу, приняв незадолго до кончины монашеский постриг с именем Климент.
И здесь мы получаем далеко неслучайную символику дат и цифр, которая подталкивает к выводу, что Солоневич, мол, являлся духовным последователем «русского барина» из-под Калуги.
Безусловно, такие слова могут многим показаться не только натяжкой, но и отменным бредом. Однако попробуем разобраться.
У Леонтьева Самодержавие выросло из византизма, а общество должно было всегдажестко держаться на сословном дроблении, окормляемое и усмиряемое в страстях и запросах Церковью.
Все вроде понятно.
Смотрим, что там отмечал Солоневич. И обнаруживаем у него «народную монархию», созданную народом для себя самого и защищавшую низшие классы от произвола «сильных людей». Выходит, что для Ивана Лукьяновича идеалом просматривается власть Самодержца над бессословным государством.
Получается, что расхождение между мыслителями абсолютное?..
Но все-таки двинемся далее и заглянем еще в их труды.
Леонтьев как чумы боялся господства среднего человека, среднего европейца – «орудия всемирного разрушения». Этот тип ему был противен и совершенно не подходил к эстетическому чувству, выработанному в аристократической среде: «…Если цель всей истории ни что иное, как Троянский или даже и Ястребов, не говоря уже о Вирхове и Сади-Карно, – то я и грехом не считаю от всей души желать, чтобы они, средние все европейцы, полетели вверх тормашками в какую-нибудь цивилизацией же ископанную бездну! Туда этой мерзости, этому «пиджаку» и дорога!».
А что же у Солоневича? Он хвалит среднего человека, «Иванов, помнящих родство», которые и построили Россию. И государи из династии Романовых ему нравились, прежде всего. потому, что не были гениальными. «Да избавит нас Господь Бог от глада, мора, труса и гения у власти», – писал Иван Лукьянович.
Казалось бы все, точек соприкосновения нет, да и по-другому и не должно быть: дворянин Леонтьев и выходец из крестьян, имевший родственников в духовном сословии, Солоневич находятся на противоположных полюсах русского монархизма – в Арктике и Антарктике. Но отделаться от схожести взглядов этих российских историософов не удастся. И виной тому… Петр I.
Солоневич Царя Петра Великого явно не любит. Он у него проходит по разряду«гениев»: Ленина, Гитлера и Сталина. Допетровская Русь дорога большей свободой и равноправием в исполнении долга перед государством и народом.
Цветущая сложность
А вот у Леонтьева мнение о первом российском Императоре весьма противоречиво. С одной стороны философ заявляет о наступление периода «цветущей сложности» (высшей точки развития) и Русского Возрождения при Петре Алексеевиче, причем деспотизм данного времени признается аристократическим и прогрессивным, но с другой, а как честный исследователь Константин Николаевич от нее отвернуться не смог, – «…со времен Петра… мы только и делаем, что европеизируемся, т. е. эгалитируемся (уравниваемся) и либерализируемся…».
Скажем прямо, – Леонтьев с петровской эпохой промахнулся, поддавшись обаянию пыла реформаторства и слома традиции.
Впрочем, он и сам заметил свою ошибку, от которой, однако, не отрекся, ведь XVIII век стал «золотым» для дворянства, что ему импонировало, как не крути.
Но при Петре I и Екатерине II было уничтожено внутреннее многообразиесословий. Например, частично исчезли слободские казаки и совсем – однодворцы, переведенные в государственные крестьяне. Само дворянство превратилось в гомогенноепо вкусам, воспитанию и поведению социальное образование.
Леонтьевская «Цветущая сложность» имелась на самом деле в русской истории до начала XVIII столетия. И крепостное право в России при Алексее Михайловиче, носившеечисто самобытный характер, при его потомках идеологически и практически очужеземилось и по-настоящему стало бременем, ибо оказалось возложено исключительно на крестьян.
В отношении к европеизации и последствиям оной Леонтьев («Надо, чтобы памятник «нерукотворный» в сердцах наших, т. е. идеалы петербургского периода поскорее в нас вымерли») и Солоневич почтиничем не отличаются.
А теперь вернемся к термину «средний человек» («средний европеец» и пр.). Он у Солоневича и Леонтьева обладаетразличным смысловым наполнением.
У первого – средний – это и торговец, замечательно поставляющий селедку, и ученый, открывающий новый химический, и офицер перед лицом неприятеля, говорящий солдатам: «А что, детушки, умрем за Царя-батюшку, раз час пришел!». То есть тот, кто составляет костяк народа. У второго – средний – это субпассионарий и «человек массы» – безликий и бесцветный в морально-этическом плане. Он внеэтничен и выпал из бытия!
Есть и еще одно замечание. Когда утверждают, что Леонтьев не любил народ, а делал ставку на элиту, то попадают впросак. Мужик, монах, купец-старообрядец для него и есть носители русскости, а не дворяне-полуевропейцы. Отсюда и вытекает взгляд на образование для крестьян, наиболее ярко выраженный в статье «Грамотность и народность» (1870).
Константин Николаевич не отрицает права самого большого сословия в России на просвещение, но отмечает, что через школу простой человек скорее получит не полезные знания, а всю ту же европейскую идеологию инсургентского склада в препарированном виде, что приведет к катастрофе. Ивану Лукьяновичу Солоневичу же, к сожалению, довелось лично узреть «плоды просвещения» в 1917 году. Его сардоническое пожелание поставить «памятник неизвестному профессору», развращавшему молодежь пропагандой революции, есть горькое подтверждение правоты Леонтьева.
Преодолевая либеральные трущобы…
Памяти Всеволода Крестовского – офицера Империи и русского литератора
Еще в детские годы я обратил внимание на странную песню, которую напевала моя матушка во время приготовления обеда. Называлась она «Ванька-ключник – злой разлучник» и явно относилась отнюдь не к советской эпохе.
На вопрос о происхождении песни, мама ответила, что ее научила бабушка, да и вообще в их селе «Ваньку-ключника» за застольем любили перепевать на два голоса колхозницы и колхозники – потомки русских крестьян.
Представьте, каково же было мое удивление, когда в первые студенческие дни случайно удалось узнать, что автором являлся писатель и поэт Всеволод Крестовский (1839-1895), основательно и намеренно подзабытый после 1917 года из-за его консервативных и промонархических взглядов.
Собственно, из всего его большого художественно-литературного, публицистического и журналистского наследия несколько раз переиздавались только «Петербургские трущобы», да и то по причине выисканной «критики» Царской России и фразы Николая Лескова, что это произведение было «самым социалистическим романом на русском языке».
Лесков ошибся. У Крестовского главной нитью через весь текст проходит раздумье не о неправильности существующего строя, а об ответственности человека за свои грехи и страсти, которые и погружают его на дно общества. В романе же ведь нет ни одного положительного героя, лишь встречаются неплохие второстепенные персонажи.
Биография Всеволода Владимировича по-своему уникальна для России XIX столетия. Он из признанных и читаемых писателей совершил переход в офицеры Имперской армии. Обычно все происходило наоборот. Творческие люди отказывались от военного мундира ради литературной или, скажем, музыкальной карьеры. Так поступили писатели: Лев Толстой, окончательно оставивший службу в чине поручика при Санкт-Петербургском ракетном заведении, пехотный поручик Александр Куприн, инженер-поручик Федор Достоевский и композиторы: Александр Алябьев, Николай Римский-Корсаков, Модест Мусоргский и др.
Впрочем, ко Господу нашему Иисусу Христу Крестовский отошел 31 января (н. ст.) 1895 года, трудясь редактором гражданской русофильской газеты «Варшавский дневник» в Царстве Польском, но в чине генерал-майора.
Вообще, сама жизнь Крестовского просится на экран: хороший русский режиссер может поставить такой художественный фильм, в котором найдется место и для экшена, и для любовной драмы.
Впрочем, все начиналось обыденно. Всеволод родился в старинной шляхетской семье в 1839 (1840?) году в Киевской губернии. Его дед служил военным врачом в русской армии и участвовал в злосчастной битве при Аустерлице (1805), а отец вышел в отставку уланским штабс-капитаном.
Но Сева после окончания Первой Санкт-Петербургской гимназии направил свои стопы не по военной стезе предков, а в университет. Он увлекся сочинением стихов, недурно выучил несколько языков и рассчитывал продвинуться по гражданской службе.
Свое первое произведение Крестовский опубликовал в 1857 году, а чуть позже стал завсегдатаем питерских литературных салонов, где, кстати, и познакомился с Федором Михайловичем Достоевским.
Университетский курс выходцу из Малороссии закончить не удалось. Семья была банально разорена и платить за обучение сына оказалась не в состоянии.
Всеволод пытался сопротивляться обстоятельствам. Он печатается в газетах и журналах самой противоположной направленности: от консервативной до революционно-демократической. В ход идут журналистские статьи, публицистические очерки, стихи, переводы, да и Бог знает еще что!
Стихотворение «Владимирка», например, революционеры позаимствовали для пропагандистской песни.
Денег все равно не хватает. Крестовский начинает давать платные уроки для чиновников, готовящихся сдать экзамен для продвижения по служебной лестнице. Здесь-то он и познакомился, и подружился с будущей звездой российского сыска Иваном Путилин, пока еще полицейским надзирателем.
Наш студент еще до знакомства с Путилиным случайно стал наблюдателем сцены из быта социального дна: пьяный клиент лупил на улице дешевую проститутку, вопящую от боли и ругающуюся не только русским матом, но и на французском языке. Женщине повезло – ее отбили товарки по «профессии».
Изумительная честность
У Крестовского так и зародилась идея «Петербургских трущоб». Он решил изучить изнанку столичного дна. В чем ему и помог Путилин. Переодевшись в отрепье, Всеволод Владимирович приучился странствовать по трущобам, чтобы досконально изучить саму атмосферу изгойства и нравы босяков, кокоток, воров, богатеньких нищих и настоящей низшей бедноты. Он пролезал в места и откровенные притоны, совершенно закрытые для чистой публики. Нередко его сопровождали Путилин, писатель Николай Лесков и скульптор Михаил Микешин (тот, кому предстояло прославится созданием памятника Тысячелетие России).
«Петербургские трущобы» Крестовский задумал в 1858 г., а «Отечественные записки» выпустили их в свет в 1864-1866 гг. За этот период времени Всеволод успел бросить университет, жениться на актрисе (1860) и разойтись (1863), разругаться с революционерами и осудить польское восстание, а также в качестве знатока катакомб по приглашению III отделения Канцелярии Его Императорского Величеств отправиться изучать подземелья Варшавы на предмет использования оных инсургентами.
В 1866 г. в «Русском вестнике» появилась роман Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание». Если сравнить, то мир Раскольникова напрямую пересекается с миром Чухи из «Петербургских трущоб».
Однако у Федора Михайловича все выглядит тише и легче (как ни странно!), чем у Всеволода Владимировича, где грани высвечены ярче, четче и жестче. Старуху-процентщицу у Крестовского вряд ли бы убили – «пользительный» член общества все-таки: «Уличного воришку, крадущего у вас из кармана платок или табакерку ради голода, вы считаете негодяем, подлежащим законному наказанию. Ростовщику – вы любезно протягиваете руку, любезно разговариваете с ним, считаете его в самом деле благодетелем рода человеческого и, сами давая ему связывать себя по рукам и ногам, как бы говорите: «Ограбь меня, батюшка, будь благодетелем, обери вконец!» – и благодетель, стоящий вне закона, обирает вас, да и сам не шутя считает себя добродетельным и нравственным человеком, ибо он помощь вам оказывает, Богу молится, храм Господень по праздникам посещает и душу свою питает назидательным чтением Библии и книг высокого, духовно-нравственного содержания».
Либерально-революционная шарага «Петербургские трущобы» встретила холодно, мстя несговорчивому литератору за его промонархическую и русофильскую позицию.
Крестовского подвела изумительная честность. С «зовущими народ к топору» он разбежался по вполне понятной причине, так как понял, что Царь и правительство желают сделать как можно больше и больше, дабы «Петербургские трущобы» перестали существовать, а революционеры хотят расширить их на всю Россию.
В 1917 году трущобы и вылезли из подполья, и принялись заниматься привычным делом: реквизировать хлеб у крестьян и раскулачивать (т. е. грабить), убивать людей (геноцид казаков), репрессировать инакомыслящих (сявкам и фраерам рот раззевать на паханов запрещено) и собирать общак (зря что ли произведения искусства из Эрмитажа и других музеев продавали?..).
Поэтому совсем неслучайно в XX веке на территории бывшей Российской Империи так разлились мат и уголовный жаргон, бывшие ранее языками социального босяцкого вивария. Страну буквально пропустили через лагеря. А товарищ Сталин победил в противостоянии с Троцким, так как лучше понимал контингент, рванувший в ряды партии и совслужащих…
Как бы то ни было, но в 1868 году Крестовский, попав под массированный удар либерально-химических войск, отступил на заранее подготовленные позиции. Вспомнилась кровь предков, и он в 28 лет (sic!) примерил шинель юнкера в 14-м уланском Ямбургском полку (г. Гродно). На следующий год, пройдя экзаменацию в Тверском кавалерийском юнкерском училище, известный и популярный писатель получил свой первый офицерский чин.
Добровольный уход на военную службу совершенно не помешал его творчеству. В какой-то степени оно получило большее разнообразие и талант Всеволода Владимировича раскрылся лучше и даже искреннее.
Крестовский составил и опубликовал «Историю 14-го уланского Ямбургского полка» (1870-1873). Автора заметили и перевели в чине поручика в Лейб-гвардии Уланский Его Величества полк.
В 1875 г. из-под пера писателя вышла историческая повесть «Деды», основанная на личных архивных розысканиях об эпохе Павла Петровича.
В 1876 г. по личной просьбе Императора Александра Николаевича наш герой составил «Историю Лейб-гвардии Уланского Его Величества полка» (1876).
И тут грянула русского-турецкая война (1877-1878). Всеволод Крестовский отправляется в действующую армию, хотя его и не горели желанием отпускать, но вмешался Император…
В армии офицер-журналист занялся привычным делом, наладив выпуск издания«Военно-летучий листок».
Крестовскому не сиделось при штабе и добился отправки (якобы для сбора материала) к колонне генерал-лейтенанта Павла Карцова, двинувшейся на зимний штурм стратегически важного Траянова перевала в Болгарии.
Всеволод Крестовский лично помогал тащить солдатам (по пояс в снегу!) пушки и очутился в гуще схватки за сам перевал. Так что свои воинские награды (Орден Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, Орден Св. Станислава 2-й ст. с мечами, Орден Св. Владимира 4-й ст. с мечами и бантом) он получил вполне заслуженно.
Корреспонденция от Крестовского шла и в центральные российские газеты. Император Александр II, кстати, изволил начертать на одном из материалов: «Читал с особенным удовольствием».
В целом военная карьера для него сложилась удачно. Он не только побывал в дальних краях, но и написал весьма примечательные труды: «Двадцать месяцев в действующей армии (1877-1878)» (1879), «В дальних водах и странах» (1882) (о кругосветной экспедиции адмирала С. С. Лесовского, в которой он принял участие), «В гостях у эмира Бухарского» (1887) и др. Их и сейчас читать просто интересно.
Будучи в Русском Туркестане, подполковник Крестовский получил приказ возглавить археологические раскопки древнего города Афросиаб. С чем и справился на отлично. Ценные предметы греко-бактрийской цивилизации и более поздней средневековой исламской культуры были найдены и бережно сохранены. Удалось также прекратить и беспощадное расхищение предметов старины из Афросиаба «черными гробокопателями».
Художественную прозу Крестовский не бросил. Он дал изумительно резкий и великолепный ответ своим гонителям из революционно-либерального лагеря, чего ему не могут простить и поныне.
Революционеров всех мастей Всеволод Владимирович припечатал в дилогии «Кровавый пуф. Хроника о новом Смутном времени Государства Российского»: «Панургово стадо» (1869) и «Две силы» (1874).
Но больше всего Крестовского не любят «прогрессивные» господа-товарищи за трилогию («Тьма египетская» (1888), «Тамара Бендавид» (1890), «Торжество Ваала» (1891)), не получившую названия, так она осталась незаконченной из-за преждевременной смерти писатели. Спекулятивное наименование «Жид идет» отношения к автору не имеет и затушевывает разоблачительный смысл ее.
В первом романе Крестовский действительно сосредотачивается на жизни евреев в России, но вот во втором мы получаем честное описание войны 1877-1878 гг., в том числе и рассказ о немыслимом воровстве армейских поставщиков, а в третьем русский монархист напрочь разоблачает либералов и «народников», проникших в земскую систему.
Революционер Охрименко так поучает в «Торжестве Ваала» своего бестолкового соратника Агрономского и дает рецепт подготовки Смуты для любой эпохи: «…Народ этот ваш разлюбезный – баран на баране и болван на болване. С ним ничего пока не поделаешь, – в этом пора убедиться, – и ну его к дьяволу!.. А надо идти в правительство, говорю, в чинодралы, и там добиваться себе видных мест и влиятельных положений… Идти затем, чтобы работать для народа помимо народа, потому что народ глуп еще, не дорос до нашей идеи, и надо его заставить принять ее. Правительство – оно тоже работает для народа, но разница в том, что оно думает одно, а мы другое… Стремления-то наши, пожалуй, одни, да цели разные…
Определят тебя на место – все равно куда: в полицию, положим, – будь Держимордой, но знай кому, когда и как дать зуботычину; в цензуру – преследуй «вольный дух» во всех поварских книжках, но знай, что пропустить «своим» между строками, а что прихлопнуть, особенно у этих, у «консервативных обличителей»…»
Право, эти строки стоят в одну строю с мыслями Достоевского из «Бесов»!
Всеволод Владимирович Крестовский актуален и для XXI века. Жаль, что мы так плохо знаем его книги.
«Ключи от русского дома должны быть в русских руках»: памяти Андрея Вязигина
Кажется, социолог Питирим Сорокин сравнил революции и войны с безумным садовником, который выпалывает культурные растения, оставляя произрастать сорняки.
Конечно, Сорокин имел право на такую мысль. Он сам долгое время баловался революционными идейками, а потом все прелести революции и «красного» террора узрел своими глазами в течение нескольких лет перед насильственной высылкой из России.
Но Питириму Сорокину еще повезло. Большевики его не расстреляли, а просто выбросили за пределы страны. Судьбы многих других известных людей сложились совершенно иначе.
«Культ революции распространяется между полуобразованными людьми со значительным успехом: нетвердые в заветах Православия сыны России обнаруживают мало духовной стойкости и вместо религии любви исповедуют религию насилия и злобы; вместо веры во второе пришествие они верят в конец существующего строя благодаря великой мировой социальной революции…
Ясно всем, что японцы являются орудием международной плутократии, возжегшей недавно пламя гнусной Бурской войны. Теперь идет новое кровопролитие для ослабления оплота христианства – России. Попраны ради торгашеских выгод заветы мира, о водворении которого так искренно, так бескорыстно заботился наш Государь…
Забыто единство происхождения и общая принадлежность к арийской расе, ибо японцы кажутся единоверцами нашим атеистам; в них усматривают носителей последнего слова «прогресса», а потому смело можно ожидать, что во всех странах неверы, социалисты и анархисты будут считать свое дело общим с Японией…
Капиталисты прекрасно понимают, что их мировому господству не помешают мятущиеся проповедники нового язычества, тогда как христианская монархия и русский народ, земледельческий и верующий, являются главной помехой для порабощения человечества немногим «денежным королям». Потому-то японская ярость и обрушилась на наше Отечество» (Россия и революция, доклад, 1904 год).
Эти строки принадлежат оригинальному русскому мыслителю, историку, медиевисту Андрею Сергеевичу Вязигину (1867-1919). Он не просто владел методами исторического исследования, но и творчески применял их, рассматривая ситуацию в России, сложившуюся в предреволюционные годы.
Андрей Вязигин родился в Волчанском уезде Харьковской губернии, да и вся его сознательная жизнь была связана с русским городом Харьковом, который он искренне любил.
Вязигин происходил из дворянского сословия и ранние годы своего пути провел в деревне. Он знал село не понаслышке, понимал нужды простых людей и надеялся на то, что русское крестьянство еще скажет свое творческое слово в культуре и политике.
Впрочем, долгое время политические процессы в Империи Андрея Сергеевича интересовали мало. Он чрезвычайно увлекся Средневековьем и великолепно продвигался по научной стезе. Его исследовательские работы не потеряли актуальности и в наши дни XXI века.
В 1898 г. А. С. Вязигин защитил с успехом магистерскую диссертацию на тему «Очерки из истории папства в XI веке». Защита по традициям высшей Имперской школы открывала Вязигину прямую дорогу к профессорству в Харьковском университете. Но он продолжал оставаться приват-доцентом вплоть до 1902 года, что, безусловно, случайностью не являлось.
Вязигина тормозили из-за его промонархических взглядов. Надо сказать, что с конца XIX века Императорский Харьковский университет попал под влияние либеральных и околореволюционных сил. Да, и сам город Харьков оказался «заповедником» эсеров. Социал-демократы разных мастей были менее популярны.
Андрей Вязигин точно просчитал истоки «русской» революции. Он писал в 1908 г.: «Пережитое недавно Россией «освободительное безумие» не было неожиданностью для многих, ибо подготовка революционного движения производилась у нас с редкой откровенностью: из года в год затаптывались все глубже в грязь наши исторические святыни, высмеивались народные верования, попиралась правда и царило беззаконие, так как иначе нельзя назвать преступное забвение долга и обязанностей, своекорыстное попустительство и равнодушное потворство власть имущих. С ужасом и тревогой смотрели любящие Святую Русь люди на грозное будущее, сулившее великие потрясения для нашего Отечества, которое вдобавок ослаблялось экономическими нестроениями в государственном и народном хозяйстве, развращалось отречением «интеллигенции» от прошлого и преклонением перед космополитическими идеалами, всесветной революцией и диктатурой пролетариата, утратившего веру, совесть, родину и честь; передовые журналы и газеты усиленно проповедовали «переоценку всех ценностей», восхваляли «непротивление злу», глумились над «ошибками исторического христианства», насаждали обожание «сверхчеловека», пресмыкались перед «новыми людьми», не знавшими ни добра, ни зла, ставили в образец для юных поколений или преступников, или скотоподобных босяков. «Капитал» Маркса был своего рода Евангелием для юношества, которое лучшие годы своей жизни отдавало подготовке к революционным выступлениям, а не вдумчивому изучению особенностей родной земли. Оно готовилось не к служению Отечеству, но к его порабощению международным капиталом под личиной социалистического рая».
А еще Вязигин отмечал: «Великий поэт Гете сделал очень верное замечание, что единственной и глубочайшей темой истории мира и человека, темой, которой подчинены все остальные, остается борьба между неверием и верой. Борьба эта в наши дни повсюду принимает все более напряженный характер, ибо древние враги Христа в современном обществе занимают очень влиятельное положение и пользуются всякими средствами для приобретения еще большого могущества и натиска на христианские твердыни. Одной же из главных преград на пути, ведущем плутократов к мировому преобладанию, стоит христианское Самодержавие».
Андрей Сергеевич превосходно постиг роль Монархии в многогранной жизни Родины: «Самодержавие было для нас цементом, связующим разноплеменные и иноверные части Русского государства с его основным ядром. Христианский Самодержец издревле считался воплощением закона, орудием божественной воли, проводником евангельских указаний в жизнь человеческих обществ. Долгий исторический опыт показал, что лучшее будущее может дать только власть, основанная на религиозных верованиях, проникнутая сознанием своей великой ответственности перед нелицеприятным Судией, власть, чуждая партийных расчетов, не способная подпасть соблазну подкупа или личной выгоды, опирающаяся на все классы населения, а не на одну какую-либо сословную группу. Так понимает свое самодержавное призвание и Император Николай II…»
Судьба русского монархиста
Судьба верного русского монархиста Андрея Вязигина сложилась катастрофически. Он не являлся отвлеченным теоретиком и рьяно боролся против революции в соответствии со своими принципами, причем показывая выдающиеся организаторские способности.
Вязигин стал инициатором основания харьковском отдела монархического «Русского собрания», а затем и «Союза Русского Народа».
Кроме того, он фактически создал газету «Черная сотня» в Харькове и общественно-политический и научный журнал «Мирный труд», с которым сотрудничали такие выдающиеся люди Земли Русской как историк Марин Дринов, юрист Николай Гредескул, филолог и историк Иван Нетушил, архиепископы Антоний (Храповицкий) и Макарий (Невский), академик Алексей Соболевский, сын философа-славянофила Алексея Хомякова Дмитрий и др.
В 1911-1915 гг. Вязигин издавал газету «Харьковские губернские ведомости».
В 1907-1912 годах он являлся членом III Государственной думы от Харьковской губернии, причем на выборах устроив полный политический разгром либералов и социалистов.
В 1919 году, при отходе красных из Харькова, профессор Вязигин был захвачен в качестве заложника и увезен в Сумы, а потом и в Орел.
24 сентября 1919 года его зверски казнили в Орле – зарубили в концентрационном лагере вместе с несколькими другими заложниками.
Если вдуматься, то большевики к Вязигину испытывали инфернальную ненависть, наверное, почти такую же, как и к русскому публицисту и журналисту Михаилу Осиповичу Меньшикову, расстрелянному 20 сентября 1918 года.
Считается, что Меньшиков пострадал из-за антисемитских убеждений, хотя это тоже спорно, например Пуришкевич спокойно избежал смерти в застенках советских карательных органов.
К Андрею Вязигину ярлык антисемита приклеить не удастся. Здесь, по нашему мнению, сработал иной фактор. Ученый вскрыл, что за российскими революционерами стоят не столько враждебные правительства, сколько западная плутократия, состоявшая из финансовых и промышленных дельцов, принадлежавших к транснациональным корпорациям. Именно последние и были заинтересованы в революционном сломе Российской Империи.
Ежели вспомнить, как правительство Ленина раздавало концессии американским и британским монополиям (а факты буквально вопиют!), то все становится понятным. Радетели народного блага головой выдали нашу державу западным плутократам. Но кроме разграбления национального достояния, Россию просто выбросили из международной торговли, захватив, скажем, рынок товаров в Северном Китае, но и обрезали все возможности в сфере мировых финансов.
Главными бенефициарами революции 1917 г. стал не пресловутый пролетариат, а «мировая буржуазия», с которой его призвали большевики бороться.
В данной ситуации умница и аналитик Вязигин излучал опасность для советской власти, а потому и был уничтожен.
Сейчас в Российской Федерации XXI века нарастает процесс ресоветизации. Вот и невольно задумаешься о том, кто за ним стоит и чьи интересы защищает.
Идеи Андрея Вязигина всплывают в уме сами собой, да и строки из баллады Алексея Толстого «Поток-богатырь»:
«Мне сдается, такая потребность лежать
То пред тем, то пред этим на брюхе
На вчерашнем основана духе!»
А закончить хочется словами Андрея Сергеевича Вязигина, которые пригодятся и нам грешным, пусть их он написал в начале XX столетия: «Нам дорога русская Россия, как самое совершенное орудие для отстаивания наших святынь, для сохранения на благо всего человечества великих наших идеалов, как единственная возможность подготовить в дали веков их полное торжество…
Исповедуемый нами принцип не сеет вражду, но служит простой справедливости; ибо ключи от русского дома должны быть в русских руках, русское юношество должно получать национальное воспитание, русский человек – освободиться от гнета иностранщины, а все это даст только «Россия для Русских».
Александр Кутепов
«Литой и решительный солдат» Империи
Незаурядный русский полководец, убежденный монархист и выдающийся деятель Белого движения Александр Павлович Кутепов был похищен и убит в 1930 году. Его прокляли и оболгали.
Верный сын Отечества оказался не только не нужен, но даже опасен стране, поглощенной Интернационалом и идеологией мировой революции. Государство, возникшее на пепелище Российской Империи, навязывало вымышленную историю. Старую русскую армию принято было оценивать по фантазиям вождей. И плачевной оказывалась судьба того, кто пытался хотя бы на миллиметр отступить от этих оценок! В 30-е годы XX века смутьяну грозили лагеря и расстрел, а позже могли отправить на исправление… в дом для умалишенных.
Априори предполагалось, что «великий» Ленин все уже сказал о русской армии и ее руководстве в своей речи в «День красного офицера» 24 ноября 1918 года: «…старый командный состав состоял преимущественно из избалованных и извращенных сынков капиталистов, которые ничего не имели общего с простым солдатом».
Ильич, по своему обыкновению, откровенно врал. И человеку, ни одного дня не прослужившего в армии, не побывавшему под пулями, не знавшего грязи окопов, внимали, дружно хлопали «новые» красные офицеры, из которых половина уж точно хоть как-то приняла участие в Великой войне (1914-1918). Лицемерие и ложь, лизоблюдство и угодничество – это такие же верные признаки революции, как террор и кровь. Нельзя сказать, что в России до 1917 г. этого не имелось, но из старого мира революционеры взяли лишь папиросы «Ира» и все то худшее, что можно было наскрести по сусекам чиновничьей психологии.
Подпоручик 85-го Выборгского полка Александр Кутепов, только что выпустившийся из юнкерского пехотного училища, устремившийся по личной воле на фронт Японско-русской войны, и в страшном сне не мог себе представить, что произойдет с армией и Россией всего через 13 лет. Его учили другому. Уже прибыв к театру военных действий, Кутепов обнаружил в своем кармане записку отчима: «Будь всегда честным, никогда у начальства не напрашивайся, а долг свой перед Отечеством исполни до конца».
Александр Павлович Кутепов полностью не соответствует характеристике русского офицерства, нагло исторгнутой из лживого рта господина Ульянова-Ленина.
Кутепов родился в 1882 году в семье личного дворянина Константина Михайловича Тимофеева, рано осиротел и был усыновлен вместе с тремя братьями Павлом Александровичем Кутеповым, выслужившим потомственное дворянство и проработавшим долгие годы в лесной отрасли Империи.
В отличие от барчука Володи Ульянова, росший до поступления в гимназию в сельской местности Александр знал быт и труд крестьян. А в 14 лет архангелогородский гимназист Кутепов (изнеженный сынок капиталиста?!) участвовал в тренировочном переходе длинною в 72 версты, совершенном воинским отрядом. Причем солдаты его любили и уважали за упорство при преодолении трудностей похода.
Юнкерское училище Кутепов избрал совершенно осознанно и добровольно. Мечта о военной службе ведь являлась ярчайшим маяком детства.
Знаменитые слова: «За Веру, Царя и Отечество!» Александром Павловичем никогда не почитались пустыми звуками. Он знал, что за ними стоит Истина.
Во время военных действий в Манчжурии Кутепов прославился как отважный разведчик и умелый воин. Награды он так же получил по делам своим и отваге: орден Святой Анны IV-й степени с надписью «За храбрость», ордена Святого Станислава III-й степени с мечами и Святого Владимира IV-й степени с мечами и бантом. А за самый первый ночной разведывательный бой Кутепов удостоился ордена Германской Короны с мечами и на ленте Железного креста, ибо его полк имел в качестве почетного шефа Императора Вильгельма II.
В дальнейшем воинская карьера Александра Кутепова складывалась вполне удачно. Перед Великой или Второй Отечественной войной мы застаем офицера в чине штабс-капитана, служащего в Преображенском лейб-гвардейском полку.
Первое ранение Кутепов получил в августе 1914 года. А в июле 1915 г. тяжело раненный русский офицер руководил боем, позволившим удержать позиции.
В 1916 году Александр Павлович Кутепов становится полковником. И к нему вполне применимы знаменитые строки М. Ю. Лермонтова («Бородино»):
«Полковник наш рожден был хватом:
Слуга царю, отец солдатам…»
Русское офицерство что в 1812 году, что в 1916-ом сражалось, получало ранения и погибало во имя Бога и Империи. И эти традиции прервала только революция 1917 года, когда всеобщее исступление ввергло страну в катастрофу ради торжества эфемерных ценностей фальшивого и неосуществимого материалистического рая на земле.
Февраль застал Кутепова, находящегося в краткосрочном отпуске, в Петрограде. И полковник оказался одним из немногих людей, кто попытался остановить революционную вакханалию. Но его сводный отряд был слишком малым, чтобы противостоять вооруженной толпе. В конце концов, пройдя по столице Империи с боями, Кутепов потерял из-за ранений верных офицеров и вынужденно забаррикадировался в доме графа Мусина-Пушкина, где находилось управление общества «Красный Крест» при Северном фронте.
Поняв, что все усилия по наведению порядка закончились прахом, полковник Кутепов отпустил солдат, а сам остался, не желая переодеваться в чужую форму. Он был на волосок от смерти, когда в дом ворвались красногвардейцы. Но сидящего на обыкновенном диванчике полковника революционеры не заметили. Господь Александру Кутепову предназначил иную судьбу.
Из Петрограда полковник сумел отбыть в Преображенский полк.
7 декабря 1917 года после роспуска полка Кутепов отправляется на Дон из Киева. Он решил бороться с революцией и поднявшимся большевизмом в кругу соратников.
О чем тогда думал Александр Павлович, проезжая древний русский Киев и, может быть, на уровне подкорки ощущая тень распада, павшую на купола храмов и домов и видя площади и улицы великого города, заплеванные толпой шелухой от семечек? Того нам знать не дано. Он наверняка читал молитву Творцу всяческих, прося помочь в предстоящих сражениях за честь Империи.
На излете декабря Кутепов уже в рядах Добровольческой армии. Он командует обороной Таганрога. И в январе разбивает превосходящие силы красных, так называемую «Социалистическую армию» под командованием некоего Сиверса. Но, все-таки, в феврале Таганрог Белой армией был оставлен.
РОВС против революционеров
О действиях Кутепова во время гражданской войны рассказывать можно чрезвычайно долго. Храбрый и умный командир рос в чинах. Сражался в периоды Первого и Второго Кубанских походов. После занятия Новороссийска исполнял обязанности Черноморского военного губернатора.
Отлично проявил себя в период Орловско-Кромской операции. Заслужил неподдельное уважение в «цветных» частях Добровольческой армии. А оно стоило дорогого. Дроздовцы, марковцы, корниловцы абы кого своим никогда не считали.
В 1920 году Кутепову был присвоен чин генерала от инфантерии, но это произошло после эвакуации войск Русской армии из Крыма и не принесло удовлетворения ему.
В эмиграции Александр Павлович быстро понял, что бывшие разрушители Империи вроде Милюкова пользуются популярностью, клевещут на Государя, ими же преданного, и вместо реальной борьбы за Россию занимаются митинговщиной и словоблудием. Такое стерпеть оказалось не в состоянии русское сердце боевого офицера.
Кутепов, практически, не имея средств, включился в работу Русского Обще-Воинского Союза (РОВС), а после смерти генерала Врангеля и возглавил это объединение.
РОВС против революционеров применил их же собственные методы, включая и исполнение партизанских актов в СССР. Товарищи сразу же поняли, что кутеповцы действуют эффективно и эффектно.
26 января 1930 г. советской шпионской сетью в Париже, при поддержке французских коммунистов и попустительстве властей республики, было организовано похищение и убийство генерала Кутепова. Подлинной информации об этом событии не имеется и до сих пор. Документы по террористическому акту в отношении Александра Павловича Кутепова на территории Франции не раскрыты и в XXI столетии. Версии о его гибели, распространяемые публицистами и журналистами, не имеют под собой никакой основы в официальных письменных источниках.
В условиях же современной ползучей ресоветизации надеяться на рассекречивание материалов по смерти Кутепова вряд ли стоит, хотя уже и прошло 90 лет. Советопоклонникам правда о гибели Александра Павловича Кутепова не нужна, ведь она поколеблет (в который раз!) романтический ореол бесовщины «комиссаров в пыльных шлемах».
Писатель и поэт Иван Лукаш так запечатлел образ Александра Кутепова: «Он литой и решительный солдат, из тех солдат, что делают человеческую историю».
Господи, прости нас грешных за безпамятство наше. Не дай стране нашей выпасть из истории. Научи нас верить в Тебя и любить Россию, как это умел генерал Кутепов!
Александр Гончаров
