Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Одежда от "Провидѣнія"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа

    Посм., ещё видео


Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2016 » Июль » 1 » • Митрополит Антоний (Храповицкий) о Л.Н.Толстом как антихристе •
14:22
• Митрополит Антоний (Храповицкий) о Л.Н.Толстом как антихристе •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • От составителя
  • Два печальных явления
  • По поводу чествования писателя
  • Русская читающая публика
  • Под религией Толстой разумел
  • Что касается личных убеждений
  • Народ, по взгляду Л.Н., обязан
  • При полном отрицании Церкви
  • На каком основании?
  • Письма еврея-тамплиера
  • Примечания
  • Помочь, проекту "Провидѣніе"
  • От составителя

    Печатается по первому изданию: В чем продолжало отражаться влияние Православия на последних произведениях графа Л.Н. Толстого // Мирный труд.- 1911.- №8.- С. 153-175) подготовил доктор исторических наук, профессор А. Д. Каплин.

    Цитаты, ссылки и сокращения оставлены без изменений. Примечания концевые и в квадратных скобках - составителя.

    Из лекции, произнесенной Высокопреосвященнейшим архиепископом Волынским Антонием в зале Житомирской 1-й гимназии 22 ноября 1910 года

    Два печальных явления

    Два печальных явления выросли на организме русской национальности: раскол в народе и толстовщина в обществе; последняя есть тоже не столько наносное, сколько свое, доморощенное явление; это тоже свой раскол, но не в народе, а в обществе.

    Однако подобно тому как раскол, представляя в своем происхожде­нии собой явление национальное, нашел себе обоснование и прочность под вли­янием западной католической литературы, перешедшей в наши старопечатные книги через юго-западную Россию, - точно так же и толстовское направление нашло себе определенную форму под сильным влиянием Запада, и в частности философии Шопенгауэра и Гартмана, учеником которых явился Л. Толстой.

    Зависимость последнего от западных теорий, однако, существенно отличается от прочих ренегатов нашей веры и народности. Известнейшие в истории рус­ской мысли XIX века деятели и писатели (например, в области этической - Белинский, в области религиозной - Пашков, в области философской - Гер­цен, Тургенев и Грановский) заимствовали на Западе модные идеи целиком и без всяких почти поправок пересаживали их на русскую почву и проводили в художественной или научной литературе и проповеди.

    Тому же влиянию запад­ных идей подвергся в 60-х годах прошлого столетия и гр. Л.Н. Толстой, но не так, как другие мыслители. Правда, проф. А.Ф. Гусев в своей книге, посвя­щенной разбору учения гр. Толстого, подробно доказал, что все метафизиче­ское учение яснополянского философа позаимствовано у немецкого философа Шопенгауэра. Но, скажем от себя, Толстой внес в это учение существенные поправки, - сближающие его с идеями восточными и подчас близко подводящие его к православно-русским взглядам.

    Чтобы яснее представить себе в истинном свете мировоззрение Толстого, надобно сперва указать на коренное различие двух цивилизаций: западноевро­пейской - правовой - и восточной. Последняя исходит из начала личности, она почитает самою великою ценностью стремление к духовному совершенству личности и установление тесной связи ее с Божеством. Л. Н. Толстой, являясь по рождению и воспитанию сыном народа русского, усвоившего себе восточною культуру, стоит на том же принципе, несмотря на увлечение идеями Шопенгау­эра и на влияние западной цивилизации. Это обстоятельство главным образом сближает учение Толстого с православно-христианскими взглядами на жизнь и делает его национальным русским мыслителем.

    В противоположность восточной - западная цивилизация устанавливает наперед общие, принудительные правила и законы жизни, теоретические шабло­ны, а затем уже старается подвести под них внешнюю жизнь личности посред­ством школы и науки.

    Так строится римский католицизм, западное правовое государство, так вообще складывается все мышление западных философов. Возьмем для примера способы христианской проповеди среди язычников. Задавшись целью просветить христианством каких-либо дикарей, Рим сначала устанавливает организации миссий, назначает жалованье миссионерам, опреде­ляет их права и обязанности, а затем старается подыскать способных для себя деятелей.

    У нас же миссионерское дело развивалось иначе. Какой-нибудь от­шельник или смиренный дьячок, возгораясь ревностью о славе Божией, шел с проповедью христианства к дикарям и своими подвигами изумлял последних, привлекал к себе внимание, а затем и доверие последователей.

    Встречая затем помехи своему делу, он возвращался назад, к святителям и царям, начинал усо­вершенствоваться в своих богословских познаниях, составлял грамоту для но­вых племен, брал необходимые полномочия и затем уже снова приходил на то же место и довершал с внешними средствами в руках то, что начал одними только личными подвигами.

    В своих воззрениях на средства усовершения обществен­ной жизни Л.Н. Толстой всецело принадлежит востоку, и хотя он откололся от восточного церковного сознания, но это скорее раскольник внутренний, чем внешний. Его сродность с восточными идеями сильнее обнаруживается в его учении, нежели он это подозревал.

    Чтобы оправдать такой взгляд на него, остановимся на тех возражениях, какие можно привести против признания его внутренним раскольником русской духовной жизни. Прежде всего скажут, что он отрицал самый национализм, патриотизм, государственность, Церковь, догматы, Библию, Послания и боль­шую часть Евангелия.

    Мало того, ради космополитизма он пожертвовал самы­ми дорогими и возвышенными истинами Христова учения: он говорил, будто заповедь о любви к врагам имеет в виду врагов вовсе не личных, а только поли­тических. Кстати скажем: как забавно, что все убеждены, будто он проповедо­вал любовь, в то время как он сам в своем «объяснении Евангелия» заявляет, что личных врагов любить невозможно и заповедь Христова требует любви к врагам политическим.

    Но ведь каждому читавшему Евангелие видно, что Хри­стос имеет тут в виду именно личных врагов, ибо перечисляются и самые случаи, в каких может обнаруживаться их враждебность: «любите врагов ваших, бла­гословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф. 5, 44).

    Кажется, не нужно никаких фило­логических изысканий, чтобы видеть это и понять, что Л. Толстой намеренно жертвует самым высоким принципом христианской любви - любовью к врагам, лишь бы утвердить Евангелием космополитизм.

    Не нужно, впрочем, удивляться незнанию публики его подлинного учения, его отрицания любви. Еще резче проявилось непонимание философских его взгля­дов в только что пережитых восторженных чествованиях его памяти, в чем са­мое большое участие проявили как раз те корпорации и учреждения, которые он отрицал и бранил самыми жестокими словами: так, докторов называет Толстой в «Крейцеровой сонате» не иначе как мошенниками; судей он ставил наравне с разбойниками; адвокатуру и судебные учреждения честит тоже самыми бран­ными эпитетами; а между тем медики и юристы являются самыми восторжен­ными демонстрантами на его посмертном триумфе.

    Далее, чехи и другие славяне убеждены, что Толстой славянофил, тогда как сам он войну с Турцией называет безсмысленным делом горсти сумасшедших, издевается над славянофильством, которое в корне своем имеет идею национализма, безусловно отрицаемого авто­ром. Основания школ в память его и чествования в университетах тоже пред­ставляют одно недоразумение.

    Ведь сам он в своих сочинениях «В чем моя вера» и «Царство Божие внутри вас есть» отрицает всякое школьное образование и воспитание и свое собственное увлечение учительством признает заблуждени­ем; об университете же он упоминает всегда с горькой укоризной (может быть, потому, что ему самому там не повезло).

    Известны также его взгляды на уни­верситетский курс по тем письмам, какие он писал в ответ студентам, обращав­шимся к нему за материальною помощию: он признает высший учебный курс не образованием, а добытием диплома.

    По поводу чествования писателя

    Поневоле по поводу чествования писателя учреждениями, им отрицаемыми, припоминаются слова Некрасова о демонстрации декабристов:
    «Едва ли сотый понимает,
    Что делается тут...»
    Толстого чествовали, конечно, не столько как романиста, сколько как фи­лософа-отрицателя, но чествовали именно те, кто его философских сочинений не читал. Справедливо писал Л.Н., что на 100 читателей его романов едва най­дется 2 читателя его философских произведений; он приписывал это цензурным препятствиям, но с 1905 года они устранились, а читать его все-таки не стали, потому что в настоящее время гоняются за легкостью чтения, общество читает лишь статьи, написанные короткими строками.

    Итак, Л. Толстой (возвращаемся к предмету речи) был фанатиком космо­политизма, антинационализма, но при всем том Л.Н. Толстой был русским национальным философом-писателем уже по самому исходному пункту своего философствования, который всегда указывался автором в мучительном созна­нии всяким того несоответствия, которое наблюдается между высокими стрем­лениями души и ее действительною жизнью. Его теоретический космополитизм стоит в противоречии с национальным духом его философских созерцаний.

    История русской литературы представляет нам несколько таких пора­зительных примеров, когда гений писателя шел вразрез с его теоретическими положениями.

    Так, автор «Отцов и детей» хотел изобразить нигилиста Базарова в сим­патичном свете, но, по отзывам современной роману критики, в этом герое по­лучился против желания автора тип карикатурный.

    С другой стороны, желая изобразить униженную русским варварством человеческую личность, Тургенев в своем рассказе «Живые мощи» возвел свою героиню на недосягаемую высоту нравственного величия. Некрасов в своем стихотворении «Кому на Руси жить хорошо» при всем желании осмеять существующий строй жизни русской разра­жается восторженным гимном Русскому Государю.

    Так непроизвольно иногда гений художника идет против своих теорети­ческих положений.

    Русская читающая публика

    Русская читающая публика инстинктивно чувствует правду русского худо­жественного гения, восторженно отмечает это своим сочувствием, и, несмотря на то что часто писатели натаскивают много деланого, неискреннего в свои про­изведения, публика чутьем улавливает истинные симпатии художника и идет за ними.

    Художников слова русское общество поэтому и предпочитает своим фило­софам и ученым и не лишает поэта своей любви и преклонения, если даже он и говорит что-либо противное современным понятиям и привычкам.

    Так, например, Достоевский говорил русскому обществу такие горькие истины, каких никто до него не высказывал (что, например, всякий русский либерал ненавидит самую Россию и т. п.), и тем не менее русское общество его обожало и ему первому устроило торжественные общенародные похороны совершенно непосредственно, не так, как современным деятелям и тому же яснополянскому философу.

    Чем же другим объяснить это единодушие лиц всех направлений общества в его любви к своим поэтам, как не той способностью русского сердца уловить высшие, непосредственные откровения духа одаренных людей преимущественно перед отвлеченною речью ученого резонера?

    В том и сказывается огромное преимущество русского духа, что он верно подмечает разницу между голосами его гения и его теоретическими, заимст­вованными заблуждениями. Но если у других писателей противоречие это оставалось между различными силами их духа - познавательными и творче­скими, - то у Л. Толстого оно шло глубже и проводилось в самое его теорети­ческое учение.

    Мы сказали, что мысль Толстого исходит из одного основного принципа - возрождения личности как главной ценности и главного средства возвышения общественной жизни. Предъявляя это начало как философскую аксиому, Тол­стой знал, что русский читатель никогда не решится от нее отказаться и заявить, как, например, немцы, что никакого возрождения не надо и его не может быть. Немцы же решаются здесь отвергать принцип даже своего всеобщего кумира - Канта и объясняют его строго нравственные принципы лишь данью времени и пиэтическому воспитанию философа.

    Русский читатель на подобный нравст­венный нигилизм никогда не решится, и сродное Православию утверждение Л. Толстого о необходимости возрождения личности является родным и симпатичным для русского читателя.

    Но этот основной философский принцип Льва Николаевича во всех его произведениях находится в решительном противоречии с тем общим метафи­зическим учением, какое он позаимствовал на Западе. Это предвзятое миро­воззрение - есть пантеизм.

    Пантеизм весьма близок к материализму и в основе мира ничего другого не признает, кроме космического мирового процесса, т. е. материи и присущих ей необходимых законов. В своем развитии на Западе пантеизм сроднился, сросся с так называемым дарвинизмом и эволюционизмом, то же у Толстого. Никакой Божественной, живой, разумной личной силе в его мировоззрении не может быть места.

    Потому и не может быть, по его учению, никакого общения между человеком и Богом, что сознающей Божественной личности не существует. Отсюда и утверждение, будто Толстой был религиозен, молился и навел на себя недовольство Церкви за то только, что обличал духовенство и отрицал некоторые обряды, является лишь плодом незнания или неискренности.

    Под религией Толстой разумел

    Под религией Толстой разумел наше отношение к человечеству и природе, а под молитвой - напоминание себе своих нравственных принципов. Пантеизм есть такое же безбожие, как и материализм.

    Условная разница между матери­ализмом и пантеизмом заключается только в том, на что обращается внимание исследователя в вопросе о происхождении мира: на пассивную или активную сторону его, на материю ли, которая подвергается эволюции, или на те силы или законы, которые совершают эту эволюцию природы, а затем и человеческого общества. Законы эти обобщаются философами в один общий закон, который и считается божеством, всецело исчерпывающимся в жизни космоса или мировых планет и комет; божество это вместе с материей и всеми живыми существами подвержено необходимости своего поступательного развития, или эволюции.

    В таком мировоззрении, конечно, не может быть места ни для свободы, ни для нравственной ответственности человека. Все его действия определяются с необходимостью теми законами, каким подчинены все вещи в мире. Самые бла­городные движения человеческого сердца суть такие же равнодействующие раз­ных условий, как стремление самоотверженной наседки на защиту своих дете­нышей. Действия свободной воли суть не что иное, как ход хорошо устроенного локомотива. Понятно, что здесь не может быть и речи о какой-либо одушевлен­ной проповеди добродетели и внутренней борьбы.

    Правда, можно, например, предостерегать человека, стоящего на краю пропасти, о грозящей ему опасно­сти, но это не увещание, а сообщение факта. Увещания нравственного, рассчи­танного на то, что человек может пойти против себя, что он ответствен за свои поступки, - такого учения в пантеизме быть не может. И германские ученые признаются, что, где пантеизм, там нет места нравственному подвигу, там под­виг заменяется благоразумием.

    Можно, правда, указывать, что страсти, напри­мер, расстраивают здоровье, или убедить ребенка не кушать конфет, потому что это вредно для желудка. Но такие советы, имеющие целью благополучие, опи­раются на познание, дающее простор и успех самосохранению, т. е. не нрав­ственному, а себялюбивому мотиву.

    Последовательные пантеисты не отрица­ются от такого нравственного нигилизма. Себялюбие и познание ограждают людей от бед, говорят они, а в этом и заключается прогресс. Когда люди узнают, что им вредно, то они поневоле будут лучше.

    Но нелепость такого предположения сразу же бросается в глаза, ибо выхо­дило бы тогда, что, где знание, там и добро. По силе этого утверждения, напри­мер, выходило бы, что если невинная девушка пала и погрязла в разврате, стала Мессалиной или Чухой, то она сделалась лучше, чем была в 15 лет, потому что узнала гораздо больше, чем знала тогда.

    Толстой понимает это затруднение и старается выйти из него посредством таких соображений. Знание, говорит он, действительно необходимо влечет к добру. Человек делает лишь то, что он считает высшим благом: узнает, в чем оно для него состоит, и будет поступать сообразно сему. Но случается так, что человек считает благом зло и потому следует ему.

    Так, например, поступали софисты, книжники и фарисеи, богословы и священники, которые заменили истинное благо безсмысленными догматами и стали требовать вместо исполне­ния заповедей добродетели одних обрядов и давить личность христиан. Толстой будто бы открыл глаза на настоящее благо, и если бы все люди также узнали истинное благо, то не было бы и падений.

    Итак, вопреки немецким пантеистам, принужденным признавать во всем прогресс и нигде не регресс (ибо познание везде умножается, а незнание уменьшается, и, следовательно, зло должно везде уменьшаться), Толстой признает «активное развитие зла чрез распространение ложного знания или обмана».

    Эту идею он старается провести и в своих пове­стях. Падения своих героев он старается представить как следствие такого не­знания. Нехлюдов в «Воскресении» делает мерзость, потому что вспоминает, что другие так делают и оправдывают себя.

    То же и герой «Крейцеровой сона­ты». Такие же ошибочные посылки влекут людей по ложному убеждению на войну и на насилие ближних. - Но можно ли смешивать две совершенно раз­личные вещи? Ведь герои Л. Толстого падают не потому, что имеют ложные познания, а потому что порочны и неискренно подыскивают для себя смягча­ющие предлоги, чтоб ослабить страдание, наносимое укорами совести.

    Иное дело подчинение себя страстям и злой воле, и иное дело подвиг воли (например, вой­на), хотя бы признаваемый Толстым за вредную ошибку и зло в общественной жизни.

    В этом случае люди устремляются на подвиг не по злой воле, а по убеж­дению, которое Л.Н. не признает ложным, но в пороках и падениях - другое дело. Здесь, собственно, не ложные мысли, а грубые страсти влекут человека в бездну падения. И это сам Толстой вопреки себе самому, но замечательно худо­жественно воспроизвел в драме «Власть тьмы»: люди делают зло (разврат и детоубийство) вопреки собственным убеждениям.

    Рисуя такие картины раб­ства человека своей злой воле, Толстой идет против своего учения о знании как необходимом управителе человеческих действий, а допуская развивающуюся в жизни силу ложных знаний, он и в теории старался внести поправку в учение немецкого пантеизма. Но теоретическая поправка немецкого фатализма ему не удалась, а поправка художественная идет вразрез с его собственною теорией.

    Что касается личных убеждений

    Что касается личных убеждений гр. Л. Толстого, то и здесь необходимо указать такую же разницу между теоретическими положениями его философии и личной жизнью. Напрасно считают его многие проповедником христианской любви. Правда, его влечения сердца весьма приближались к принципам церковным, но теория опять не могла вместить их в себя.

    Так, по теории Тол­стого, помощь ближнему может проявляться лишь в работе, помощь же день­гами он совершенно отвергал и самые деньги считал явлением безнравственным. Для каждой же личности он проповедовал обязательную бедность, порицал собственность.

    Церковное сознание, хотя и не так относится к деньгам, но допускает богат­ство лишь как средство для служения ближним. В таком именно смысле решает данный вопрос св. Климент Александрийский в своем сочинении «Какой богач спасется?». Между тем Толстой, отвергая собственность, проповедуя отречение от богатства, отвергает в теории и помощь ближнему, выражаемую подачей денег или даже хлеба, хотя в последнем году своей жизни заявляет, что у них в доме заведен такой порядок, что всем приходящим безработным дают по 5 копеек (маловато)!

    Правда, он это противоречие мог бы разрешить обычной ссылкой, что порядки его семьи от него не зависят. Впрочем, эта четвертая теория тоже уступила его непосредственному настроению (дай Бог, чтобы не тщеславию), когда он в 1891 году, во время голодовки, принял руководственное участие в организации отрядов для помощи голодающим.

    Когда ему заметили (1892 г.), что такая помощь идет вразрез с его теоретическими убеждениями, он ответил, что это случай исключительный, что невозможно идти против добрых требований сердца, но постарался при этом добавить, что все-таки хлеб был роздан более нахальным и ленивым мужикам, чем действительно безпомощным. Таким об­разом, и тут выходит, что как человек по натуре он был выше, чем в теории.

    Гораздо большую близость к нравственным принципам православного уче­ния мы можем усмотреть в аскетических проявлениях его жизни и учения. Как известно, он отстаивал и отчасти проводил в свою личную жизнь более или ме­нее строго три подвижнических правила: не вкушать мяса, хранить девственную жизнь и проводить жизнь в бедности. Здесь он приближается к требованиям жизни монашеской, которая так учит потому, что чрез отречение от удоволь­ствий убивается начало себялюбия и возвышается святая любовь к Богу и к ближ­ним.

    Подобный же взгляд проводит и Толстой, когда говорит, что если кто прово­дит свою жизнь в указанных подвигах, то в освобожденном сердце возгорается пламень возвышенных настроений - любви и энтузиазма. Что касается подви­га целомудрия, мысль о котором проводится с настойчивостью в «Крейцеровой сонате», то и здесь Толстой приближается к церковному сознанию.

    Правда, трудно понять из его рассуждений, всякий ли брак он осуждает. При наиболее умеренном понимании этой повести выходит, что брак есть только лучший из возможных для среднего человека выходов из моря страстей, которые, будучи связаны с деторождением и любовию к жене и детям, теряют свой зверски-жестокий характер и постепенно вовсе потухают.

    Здесь наш писатель подходит к принципам, которыми живет и наш простой народ, о чем и заявляет открыто. Ведь всякая баба, выходя замуж, говорит он, отлично сознает, что берет на себя тяжелый крест: она должна подчинить себя всецело закону рождения детей и посвятить себя воспитанию их и перенесению всех трудностей семейной жизни. Толстой здесь близко подходит к учению церковному и лишь по недоразуме­нию начинает враждовать с тою Церковью, которая воспитала в сознании про­стого народа подобные взгляды; по такому же недоразумению некоторые цер­ковные мыслители резко полемизировали против названной повести Толстого.

    Таким образом, в мировоззрении Толстого находим ту существенную поправку, выгодно отличающую его от других русских писателей и философов, что он принимает основной взгляд на смысл жизни, близко подходящий к требованиям Православия, хотя и отрицает все догматы последнего. Учение нашего писателя о постепенном совершенствовании личности, с такою настой­чивостью проводимое и в его художественных произведениях, стоит гораздо ближе к церковному учению о жизни, чем современное так называемое интел­лигентное общество, которое и слушать даже не хочет о различных средствах совершенствования личности, о посте, уединении, бедности и т. п. - Даже не­которые славянофилы, писатели, наиболее близкие национальному сознанию русского народа (как, например, А. Толстой) и бытописатели среды духовной (например, Лесков), допускают возможность мгновенного возрождения лично­сти без всяких подвигов. Вообще, современная русская интеллигенция не любит даже слышать о какой-либо серьезной борьбе с собою, с собственным эгоиз­мом, так что в этом отношении основной взгляд Толстого заключает в себе весьма много симпатичного, и если наши современники над ним не решаются смеяться, то и читать его не любят именно вследствие глубокого понижения своих нрав­ственных интересов.

    Эта же черта его мировоззрения в значительной степени приближает к идеалам русского народа и дает основание для той особенной любви, которую Толстой имел к простому народу, который ставил гораздо выше интеллигентно­го общества. Конечно, наш писатель превозносил его не за то, что он не имеет образования, а за то, что нравственные принципы простым народом понимают­ся и сохраняются чище и совершеннее. Науку о добродетелях, практически ведо­мую народу, Толстой считает наиболее ценною из всех знаний.

    Наш писатель является противником школ, школьного образования, но он, собственно, против тех знаний, какие теперь преподаются в школах и гимназиях, и против школь­ной организации. Науки же, занимающейся изучением нравственной области, он не отвергает.

    Народ, по взгляду Л.Н., обязан

    Сохранением нравственной чистоты жизни простой народ, по взгляду Л.Н., обязан: 1) религии, 2) земледельческому быту и 3) бедности. В этом отношении сказка его «Иван-дурак» исчерпывает все его философские размышления на эту тему.

    Подобное предпочтение простого народа пред интеллигенцией прово­дится Толстым и в комедии «Плоды просвещения», где прямо устанавливается тот вывод, что мужик и лучше и умнее так называемых образованных господ, над которыми автор жестоко издевается. - Любовь к простому русскому наро­ду делает Льва Николаевича в некотором отношении более национальным, чем националистов-консерваторов, которые все же не могут отрешиться от некото­рого преувеличенного мнения о достоинстве интеллигенции и смотрят на про­стой народ лишь как на почву, на которой может процветать пышный цвет ин­теллигентных классов общества.

    Признавая земледелие и бедность главными условиями общественной нравственности, Толстой в свою личную жизнь стремился внести те же условия нравственного усовершенствования. Но отречься от собственности оказалось не так-то легко, хотя по его теории и выходило, что с этого следует начинать возрождение.

    И вот, почувствовав в этом неудачу, Толстой горько жалуется в одном из своих писем к Энгельгардту на свое безсилие в проведении этого прин­ципа в жизнь. «Не могу отречься, - писал он, - но пусть меня пожалеют, пусть научат, а не укоряют, не бросают камнями...»

    В данном отношении Толстой приближается к церковным взглядам на бед­ность как на условие совершенства. Но, в то время как Церковь, согласно с учением Спасителя, высказанным в повелении богатому юноше, требует преж­де добровольной нищеты исполнения всех прочих заповедей: не убий, не прелюбы сотвори, не укради, чти отца твоего и матерь твою и затем уже, как завершение добродетелей, продай имение и дай нищим (Мф. 19, 18-21), - Л. Толстой, напротив, хотел начинать с того, что Церковью ставится как выс­шее звено подъема жизни.

    Прибавим, кстати, что вполне понятно, почему запо­ведь о бедности может быть обращена лишь к человеку, исполнившему прочие заповеди Моисея. Представьте себе, если человек пьяный, развратник, кощун­ник, не повинующийся родителям раздаст имение свое и обратится в бедняка, то что из него будет?

    Он обратится в босяка, праздного попрошая или дармоеда-приживальщика. Нормальное развитие высшего подвижничества в народной жизни представляет нам картину постепенного восхождения в таком порядке: сначала подвижник долгое время подвизается в тех же условиях общественной и семейной жизни, в каких родился, изучая священные книги, проводя жизнь в посте и молитве. Затем уже, когда видит препятствие дальнейшему совершен­ствованию, то удаляется от своего общественного положения, отрекается иму­щества и идет в монастырь и в смиренном подчинении своей воли руководству старца завершает свое земное поприще, достигая высокой степени духовного зрения.

    И если Толстой восхвалял жизнь простого народа, то ему следовало лишь принять такую программу, какая предносится сознанию простого челове­ка в церковном научении. Главным же основанием этого порядка является у простого народа вера в Господа Иисуса Христа, почитание Его Пречистой Матери, предпочтение главной добродетели смирения и проч.

    Между тем Толстой здесь не захотел уподобиться простому народу и хо­тел руководить и руководиться своими фантастическими выводами, почему и оказался в таком жалком положении.

    Что касается второго условия, подмеченного Толстым у простого народа, именно земледелия как такого занятия, которое содействует сохранению боль­шей чистоты нравственной жизни, то и тут он совпал со взглядом христианским. У Сираха говорится, что земледелие дело хотя и трудное, но священное и уста­новленное Богом [см.: Сир. 6,15].

    Опыт же подтверждает, что развитие фабрич­но-заводской цивилизации убивает нравственную чуткость души и развивает разнообразные пороки. На фабричного и вообще на человека, оставившего свою землю и ушедшего в город на легкую работу, народ наш взирает как на своего рода отщепенца, как на личность падшую.

    С большим удовольствием поэтому приходится отметить тот протест, с которым выступил в газетах Л. Толстой, когда заговорили о необходимости расселения народа на отрубное хозяйство и разрушения крестьянской общины.

    В этом вопросе он тоже совпал с мнением русского народа, который бытовое общинное устройство считает священным, так как это приближает к монастырскому быту, с которого и скопирован наш исконный семейный и общинный строй, насколько это возможно.

    Любовь про­стого народа к монастырскому укладу жизни, где каждый работает на общее благо общины со строгим подчинением установленным правилам, эта черта в характере русского народа отмечена и в литературе, и первыми славянофилами, и современными писателями - например, В. Немировичем-Данченко в его по­вести «Крестьянское царство», где описывается жизнь Валаамского монастыря.

    При полном отрицании Церкви

    При полном отрицании Церкви и духовенства в своей теории Л. Толстой разделяет благоговение народа пред аскетическим бытом лучших монастырей и находит большое удовольствие говорить с монахами. Как чисто русский обы­ватель, Л. Толстой предпочитал ученым богословам именно тех монахов- самоучек, которые своими личными подвигами достигали или дополняли по­знание законов внутренней борьбы со злом.

    Вот почему он любил оптинского старца Амвросия, ходил некоторое время по монастырям, исповедовался, сло­вом, старался делать то же, что делает простой народ в своем стремлении по­учиться духовному доброделанию. Но и в этом Л. Толстой допустил крупную ошибку.

    Говение, путешествия по святым местам и прочие дела подвига, предпринимаемого русским народом, полезны бывают для таких людей, у кото­рых предполагается уже твердо установившаяся религиозная убежденность.

    Для людей же колеблющихся, отвергающих основные истины христианства, эти средства будут непригодны, и необходим другой путь - теоретического, науч­ного разбора и доказательств в тех коренных богословских вопросах, которые кажутся мыслителю темными и даже соблазнительными.

    На это весьма метко указал Льву Николаевичу епископ Исидор, посетивший его в Москве вскоре после отлучения. На предложенное увещание Толстой ответил: «Я свои убеждения не выдумал, а проверял их собственным опытом, путешествуя по монастырям и причащаясь неоднократно». - «Но опыт-то был неудачный, - заметил ему гость, - ибо причастие не для сомневающихся, а для верующих. Помните, что было после первого причащения с одним из Его учеников: и по хлебе том вниде в онь сатана».

    Оставаясь в этом случае типичным русским барином, Л. Толстой допу­скал только сверхъестественный, мистический путь возвращения веры в свою душу, а пособия научные не только отрицал, как и все научное богословие, ото­жествляя его с западной схоластикой, но договорился до такого абсурда, будто Символ веры не может быть никоим образом согласован с Нагорной пропо­ведью Спасителя.

    Как же тогда смотреть на жизнь прп. Антония Великого, Иоанна Златоуста и других безчисленных проповедников, положивших жизнь на защиту Символа веры и явивших вместе с тем миру великие и неподражаемые на все века образцы добродетели?

    Но если в теоретических взглядах Толстого проглядывает страшная пута­ница под влиянием черствой философии Шопенгауэра, то в художественных его картинах она часто исчезает и получается удивительное по яркости раскры­тие нравственной силы, заключающейся и в церковных верованиях, и в церков­ных священнодействиях, давно отвергнутых теоретическою философией Тол­стого: напротив, попытки автора провести идеи последней в художественный рассказ терпят неудачу.

    В рассказе «Хозяин и работник» последний вспоминает перед смертью о св. Николае, о свечах и молитвах, но затем соображает, что все это нужно в храме, а здесь безполезно, и вот умирающий начинает утешать себя отвлечен­ными и очень ненатуральными пантеистическими философемами.

    Есть ли здесь художественная правда? Кто присутствовал при смерти умирающих, тот знает, что различно проходят последние минуты человека: или заметна напряженная борьба за земную жизнь и ужас приближающейся смерти, или заметна совер­шенная покорность страшной минуте, тихое, умиленное настроение, которое чаще всего бывает у натур религиозно-настроенных.

    Но и те и другие страдальцы особенно отчетливо сознают свою индивидуальность, свою ответственность. Никакого слияния с космосом, которое старается навязать умирающим наш писатель-пантеист, вы никогда не увидите. И вот он, как бы поневоле, дает воз­можность ожившему работнику умереть, «как он всегда хотел - под образами, со свечой в руках, среди молитв окружающих».

    Что касается призывания Ни­колы-угодника, то его-то именно и призывают умирающие на Руси до послед­него мгновения своей жизни, и заступлению св. Николая веруют не только хри­стиане, но и живущие в России язычники и магометане. - Нарушая требования художественной правды, когда ему хочется внести в рассказ пантеистическую тенденцию, Л. Толстой с великим успехом их выполняет, когда забывает об этой тенденции: в таких случаях из-под его пера выступает нравственная красота и нравственная сила церковных верований и установлений.

    Таков рассказ «Свечка», связанный с праздником Воскресения Христо­ва. Нужно заметить вообще, что событие воскресения Христова есть одна из сладостнейших истин христианства, без которой, по выражению апостола Павла, «суетна наша вера, ибо если мы только в этой жизни надеемся на Христа, то мы несчастнейшие из людей». Толстой, отрицая исто­рическое воскресение Христово, пытается заменить его нравственным воскре­сением каждой личности и в этих мыслях составил повесть «Воскресение».

    Однако здесь вопреки желанию автора получается трогательная картина па­схальной заутрени в деревне и вовсе не убедительная и не привлекательная картина внутреннего воскресения Нехлюдова, который остался никудышни­ком, скучным резонером, и притом довольно ограниченным, безцветным ти­пом.

    Критика (Перцова и других) совершенно верно заявила об этом типе, что при всем старании автора Нехлюдов «так и не воскрес». - В свободном от тенденции рассказе «Свечка» описывается, как один управляющий заставил крестьян пахать землю на Святой неделе, а крестьяне, возмущенные таким рас­поряжением, готовы были перейти к бунту, и дело грозило бы тяжелыми последствиями.

    Но вот один старик крестьянин нашел возможность совместить и радостный праздник, и обидную для праздника работу: он прилепил к своей сохе зажженную восковую свечку и начал пахать с пением пасхальных песно­пений. Услышав это пение, люди последовали его примеру, и общая злоба сменилась радостным умилением.

    Итак, догмат, обряд и церковная молитва показали свое нравственное воздействие на сердца людей в искреннем, чуждом тенденции рассказе автора.

    Они показывают эту силу и в том рассказе нашего писателя, где он хотел представить полную ненужность догматов. Автор описывает событие, имевшее место в жизни покойного митр. Иннокентия († 1879), когда он был на Аляске.

    Во время одного из своих миссионерских путешествий Преосвященный встретил на необитаемом острове троих христианских подвижников-инородцев. Они не знали никаких догматов, ни молитв, а повторяли только одну, краткую: «Трое вас, трое нас, помилуй нас». Епископ узнал о их безпорочной жизни, похвалил их и стал обучать их догматам и молитве Господней.

    Но они никак не могли запомнить мудреных слов и усваивали молитву с великим трудом. Нако­нец епископ простился с ними и отплыл на пароходе. Вдруг он видит, что они бегут за ним по воде; подвижники вошли на судно и просят опять повторить им молитву Господню, потому что они ее забыли.

    Епископ, пораженный чудом этих простых людей, отказался настаивать на обучении и велел им всегда молиться своею немудрой молитвой, которою они достигли таких великих даров веры, ибо когда подвижники снова повторили свою молитву, то лица их озарились восторженным благоговением и слезами.

    «Откуда это благоговение?» - спросим мы. Молитва странников не чуж­да догмата: напротив, обращаясь к Трем Лицам в едином Существе («поми­луй», а не «помилуйте»), она говорит о том, что Божественная сущность чужда той личной разделенности, какая установлена грехом Адама в нашей человече­ской жизни, и что задача христианского подвига в том и поставляется, чтобы многим раздельно существующим личностям слиться в одно существо единого нового человека.

    Этот главный догмат христианской религии и составляет ту нравственную силу, которая соединяет всех людей воедино и которая поддер­живала нераздельную дружбу и чистоту тех трех инородцев («да будут едино, якоже и Мы» - Ин. 17, 11.)

    Толстой называет себя христианином
    На каком основании?

    Что касается взгляда на личность Иисуса Христа и отношения к Нему Толстого, то это достаточно разъяснено им самим хотя бы в ответе на постанов­ление Святейшего Синода об отлучении его от Церкви. Сознаваясь, что он действительно отрицал Божество Иисуса Христа и все догматы Церкви как ненужные, он, тем не менее, не отвергает нравственного закона, возвещенного Христом, и потому обвинение Церкви в том, будто он отрекся от Христа, как писатель, называет клеветой.

    Правда, сознается он дальше, что он отрицает взгляд на Иисуса Христа как на Искупителя и смотрит на Него только как на Великого Человека. Он Его ставит на одну линию с Буддой, Конфуцием, Сократом, Шопенгауэром и другими учителями жизни. Самая идея прогресса требует предположения, что со временем может появиться учение более высо­кое, чем Христа. «Может быть, и я сам могу быть выше Его», прибавляет Тол­стой.

    Однако такое свободное и даже высокомерное отношение к личности Хри­ста значительно не сходится с другими изречениями Толстого, когда он бывает готов ссылаться на Христово слово как на безусловный авторитет, высший всех доводов разума, напр., - на своеобразно понятые писателем слова о непро­тивлении.

    К сожалению, в этом пункте Толстой не был искренен. Иногда ему хотелось казаться чистым рационалистом, иногда верующим во что-то, и даже во Христа как носителя безусловной правды. Вообще же наш писатель не прочь был иногда вводить в заблуждение своих собеседников касательно своих убеж­дений.

    Так, например, он говорил, что он молится и молитву считает одним из необходимых средств самоусовершенствования. Но молитва, по его учению, не есть просьба, ни обращение к живому Существу, которое может слышать, а только сосредоточенное напоминание себе самому своих нравственных правил. Конечно, и такое упражнение лучше, чем ничего, но наш писатель отлично понимал, что его посетители совсем другое разумеют, когда он на время уеди­няется от них для того, «чтобы помолиться».

    Такой же неискренний характер имеет со стороны Толстого наименование себя христианином - по своему те­оретическому учению. Обыкновенно подобные скептики называют себя по­следователями Христа как нравоучителя и в этом смысле христианами.

    Но, отрицая Божество Христово, они должны девять десятых Его речей признать обманом или самообманом: например, предсказания о Страшном Суде, заявле­ние права на прощение грехов, все Его слова об искуплении и т. п., а считать обманщика высшим наставником своей жизни никто искренно не может. Тол­стой старается хоть отчасти ослабить такой печальный вывод неверующих толкователей об Иисусе Христе посредством самых искусственных и неискрен­них приемов толкования.

    Так, он старается убедить читателя, будто под Сыном Человеческим Спаситель разумел вовсе не себя, а тот всемирный прогресс, то разумное начало, развивающееся в поколениях, которого Он является предста­вителем, т. е. одним из представителей.

    Между тем как совместить подобное нелепое толкование с вопросом Иисуса Христа ученикам: «кого Мя нарицают человецы быти Сына Человеческаго суща?» (Мф. 16, 13).- Толстому по сердцу воз­глас Спасителя, призывающий к Себе всех труждающихся и обремененных: скажите, какой смысл сохранили бы для нас эти слова, обра­щенные к поколениям, если бы Спаситель не воскрес?

    Или угроза лжепроро­кам, которым не поможет в день Страшного Суда самооправдание пред Спаси­телем: «Господи, Господи, не Твоим ли именем пророчествовахом?» Какой тогда смысл сохранили бы ублажения Спасителем претерпевающих зло­речие за исповедание имени Христова в этой жизни?

    Вот почему Ренан был последовательнее, когда называет Христа самообольщенной натурой, самолю­бивым, любившим почет и не терпевшим противоречия демагогом, способным даже на шантаж вроде запрятывания живого Лазаря в могилу для внушения простодушному народу веры в Свою воскрешающую силу.

    Как известно, все нравственное учения Евангелия Толстой сводит к следующим 5 заповедям: 1) не воевать, 2) не судиться, 3) соблюдать цело­мудрие, 4) не божиться и 5) не противиться злу.

    Не правда ли, какая сухая, малосодержательная и жалкая мораль? Пред­ставим такой случай: деревенский парень рано женился на красивой и хорошей девушке. По семейному положению он освободился от военной службы. Он не имел никаких судебных дел, не привык божиться и живет своим трудом.

    С точ­ки зрения толстовской этики этот малый представляет собою верх нравственно­го совершенства, потому что выполняет все его заповеди.

    И если бы он пришел к нашему писателю и сказал: «Научите меня сделаться лучше: люди говорят, что я завистлив, скуп, жестокосерд, сплетник, пьяница и грубиян», то Толстой, оставаясь последовательным, должен бы был ему ответить - никого не слушай; ты исполнил весь закон Евангелия, и улучшаться тебе не в чем; ты выше апосто­ла Павла или Василия Великого, которые признавали клятву, государственную самозащиту и суд.

    - Правда, в других своих произведениях, в повестях и романах, наш писатель оставляет свою выдуманную внешнюю мораль и начертывает обществу нравственные цели гораздо высшие, чем те правила, коими руководится средний светский человек: он восстановляет совершенство русско­го народного духа и доказывает превосходство последнего с его идеями самоот­вержения, целомудрия и правдивости сравнительно с нравственным укладом об­щества, в котором считается главным правилом не уступать друг другу, стоять за себя, не стесняться началами требования воздержания, целомудрия, само­ограничения, но только прикрывать грубую чувственность и узкое себялюбие красивыми формами.

    При таком возвышении жизненных правил художественных произведений Толстого над общественною моралью остается с первого взгляда совершенно непонятным: какая же преграда отделяла его от живого исторического русского христианства?

    Почему при всем стремлении к истине Толстой не мог слиться с учением Церкви?

    Ему недоставало понимания и признания самой главной добродетели, ко­торая делает человека последователем Христа, той добродетели, которая Спа­сителем ставится в основание всего пути совершенства: это нищета духовная, иначе сказать, смиренномудрие, борьба с гордостью. Как и большинство лже­пророков, Толстой просмотрел эту заповедь, потому что смолоду был далек от спасительного руководства Церкви.

    Истинные же последователи Христа зна­ют, что если даже верующие подвижники думают обойтись без этой добродете­ли, то впадают в самообольщение или прелесть и губят свой подвиг.

    Иногда им удается сделаться великими постниками, постоянными благотворителями, но без смирения таким подвижникам невозможно достигнуть нравственной гармонии: им всегда будет недоставать той мягкости, той теплоты духа, той уравновешен­ности и мира душевного, какие отличают церковного подвижника от самочин­ного. Опытные в духовной жизни старцы говорят, что лучше совсем не знать никаких подвигов, оставаться в том положении, в каком поставила тебя жизнь, нежели, ревнуя о высшем совершенстве, просмотреть первую заповедь блажен­ства; Л. Толстой ее пропустил и в теории и на практике.

    Совершенно произ­вольно он представил вместо духовной нищеты телесную и нигде не говорит о смиренномудрии. В самой жизни Толстого было много таких обстоятельств, которые еще более содействовали развитию его необычайной гордости. При­надлежа по рождению к аристократическому сословию, имея, несомненно, боль­шой талант литературный, принимая со всех сторон поклонение, Толстой еще смолоду мечтал превзойти всех знаменитостей мира, в чем сам сознается, и от этой мечты не отказался до старости: силился поправить Христа и Его учение.

    Вот почему он и лишился внутренней уравновешенности и простоты душевной, вот почему, подводя своих героев к нравственному возрождению, он их никогда не мог ввести в последнее.

    Потому и Левин остановился на его пороге, потому и Нехлюдов не воскрес, потому же и сам Толстой, стоя при дверях смерти, стоял только при дверях учителей покаяния святой Библии, но войти к ним не мог и умер, не примиренный с Богом.

    Могла ли утешиться его душа вкушением человеческой славы, столь бур­ными проявлениями покрывшей его погребение? Увы, это внешнее преклонение было скорее оскорблением поэту, нежели честью. Оно имело характер всецело оппозиционный и революционный; между тем Толстой революции и конститу­ции не сочувствовал, а на первую горячо негодовал.

    Но даже независимо от сего что может быть обиднее, когда нас хвалят только для того, чтобы оскорбить или напугать других? А если мы вспомним, что эту погребальную буффонаду ис­полняли те самые элементы общества, которые 5 лет тому назад кричали и печатали о нем как о сумасшедшем старике, выжившем из ума аристократе, как о дворянской ветоши, на которую нечего обращать внимания, то, судите сами, чем отличается теперешнее его возвышение от того, когда заброшенную подушку и сношенную одежду поднимают на высокий шест и ставят в огороде в качестве пугала для ворон?

    Наш писатель воспроизвел собою сказку Пушкина «О рыбаке и рыбке»: мало показалось старухе быть дворянкой и царицей, захотела быть богиней и осталась без царства и дворянства при одном разбитом корыте. Над обыкновенным покойником возносятся теплые, участливые молитвы его ближ­них, а здесь в пышных тостах демонстрантов по разным городам никто о душе умершего и не думал, а все злорадствовали над Церковью и над нами - попами.

    И только сами представители Церкви, которых умерший поносил незаслужен­ными клеветами, простирали к нему слова участия, но слова эти и телеграммы не дошли до его слуха, ни до его последнего дома, загражденного окружавшими его злыми гениями, думавшими только о том, как бы не допустить умирающего до примирения с Церковью.

    Некоторые духовные лица ходатайствовали о раз­решении проводить его в могилу со священником при пении «Святый Боже», как это делается в отношении иноверцев, не имеющих вблизи своего духовен­ства, но едва ли бы это было допущено окружающими, и потому Святейший Синод такого ходатайства не удовлетворил.

    Впрочем, те христиане, которые сохранили в душе своей сострадание к погибавшей душе, могут молить и за нее наедине, как указал прп. Феодор Сту­дит одному диакону, которого отец умер грешником, отлученным от Церкви.

    Во храме возносится молитва только за искупленных Христом чад Церкви, а личное молитвенное дерзновение не знает для себя никаких преград, как научили нас святые отцы Феодор, Макарий Великий, Исаак Сирин и другие.

    ("В чем продолжало отражаться влияние Православия на последних произведениях графа Л.Н. Толстого" // Мирный труд.- 1911.- №8.- С. 153-175)

    Письма еврея-тамплиера-известного-«Русского»-писателя-раввина Льва Толстого об антисемитизме

    В начале столетия русские в России еще были, поэтому не позволили напечатать Декларацию против антисемитизма в России, в связи с чем, она была переправлена за границу и опубликована в Париже и Вене, где также антисемитская пропаганда набирала силу. (В России этот документ впервые был опубликован В.Г. Короленко только в 1914 г.)

    По этому поводу Толстой писал одному из своих корреспондентов 22 ноября 1890 г.: «Очень сожалею, что запрещение помешало протесту быть напечатанным. Может быть, он дождется лучших времен и в то время еще разрастется подписями».

    Однако к этой теме Толстой на протяжении 1890-1891 гг. возвращался неоднократно, что видно из переписки с Файвелем Гецем.

    В 1891 г. Гец предпринял попытку издать публицистический сборник «Слово - подсудимому! (О еврейском вопросе)», содержащий анализ и критику антисемитской пропаганды. В сборнике он также предполагал поместить письма Л.Н. Толстого, известного юриста и историка Бориса Николаевича Чичерина, B.C. Соловьева и В.Г. Короленко. Но издание было конфисковано Петербургским цензурным комитетом, в связи с чем ныне оно является большим раритетом.

    В письме Гецу от 11 февраля 1891 г. Лев Толстой писал: «Вполне предоставляю печатать мои письма, уверенный в том, что напечатаете их, если не вполне, то так, что пропущенное не изменит сущности мысли, которую хотел выразить. Желаю успеха вашему изданию в смысле воздействия на умы и души людей в духе умиротворения и единения».

    Вот строки из писем Толстого Гецу, вошедших в не увидевший свет сборник:

    26 мая 1890 г.: «Вы приписываете моему (да и всякому) слову значение, которого оно не имеет и сотой доли. Я жалею о преследованиях, которым подвергаются евреи, считаю их не только несправедливыми и жестокими, но и безумными».

    5 июня 1890 г.: «Для меня равенство всех людей - аксиома, без которой я не мог бы мыслить. Есть люди более или менее разумные (и потому свободные) и добрые, и чем разумнее и добрее, тем они теснее и ограниченнее сливаются друг с другом воедино, будь то германцы, англосаксонцы, евреи или славяне, тем они дороже друг другу.

    И чем они менее разумны и добры, тем более они распадаются и становятся ненавистны друг другу. И потому кажется, что еврею и русскому более нечего делать и ни к чему иному стремиться, как к тому, чтобы быть как можно разумнее и добрее, забывая о своем славянстве и еврействе, что давайте с вами делать».

    22 ноября 1890 г.: «Христианское учение устанавливает равенство и братство всех людей, и потому предложение о том, что какие-нибудь люди могут быть обделены в самых важных людских свойствах, в сознании нравственного идеала, есть нехристианское понятие».

    Необходимо также особо подчеркнуть, что созвучные мысли Толстой высказывал и … самим государям всероссийским!

    Так, Александру III в январе 1894 г., правда, в связи с гонениями на духоборов, он писал, что весьма близко ранее процитированной мысли «… всякие гонения за веру, как те, которые с особой жестокостью производят у нас последнее время, не только не достигают своей цели, но, напротив, роняют в глазах людей ту церковь, для поддержания которой совершаются нехристианские дела» (Лев Толстой и русские цари. М, 1995. С. 32).

    А в письме к Николаю II от 7 декабря 1900 г., также по поводу религиозной терпимости, отмечает: «То, что я говорю, я говорю не со своей точки зрения, а становлюсь на точку зрения разумного и просвещенного правительства.

    А с этой точки зрения давным-давно доказано, что всякие религиозные гонения, кроме того, что роняют престиж правительства, лишают правителей любви народа, не только не достигают той цели, для которой учреждаются, но производят обратное действие» (там же. С. 98).

    Но царское правительство, как это бывало нередко, осталось глухим к мудрым предостережениям одного из тогдашних «властителей дум».

    Как известно, дискриминационные «Временные правила» для подданных империи, введенные еще в 1882 г., просуществовали до июля 1917 г., а антисемитская пропаганда приносила свои кровавые плоды.

    В этой связи Толстой писал в 1903 г. о происшедшем в Кишиневе погроме (письмо это вообще никогда не публиковалось в России до 1917 г., но ходило в рукописных списках):

    «… Мое мнение относительно кишиневского преступления вытекает также из моих религиозных убеждений. После первых же сведений, опубликованных в газетах, не зная еще всех ужасающих подробностей, которые были сообщены позже, я понял весь ужас того, что произошло, и испытал одновременно чувство жалости к невинным жертвам жестокости населения, изумление перед зверством всех этих так называемых христиан, отвращение к этим так называемым культурным людям, которые подстрекали толпу и сочувствовали ее действиям.

    В особенности я почувствовал ужас перед главным виновником - нашим правительством с его духовенством, которое будит в народе зверские чувства и фанатизм, с его бандой чиновников-разбойников. Кишиневское преступление - это только прямое следствие пропаганды лжи и насилия, которую правительство ведет с такой энергией.

    Положение, которое заняло русское правительство по отношению к этому вопросу, служит только новым доказательством грубого эгоизма этого правительства, которое не отступает ни перед какой жестокостью там, где нужно остановить движение, кажущееся ему опасным.

    Подобно турецкому правительству во время армянской резни, оно остается совершенно индифферентным к самым ужасным актам жестокости, когда эти акты не затрагивают его интересов».

    Эти мысли и письма Льва Николаевича Толстого не могут и не должны быть забыты!!![iii]

    Примечания

    [i] В поэме Н.А. Некрасова «Русские женщины»: «Едва ли сотый понимал...». - Прим сост.
    [ii] Чуха - пер­сонаж романа В.В. Крестовского «Петербургские тайны». - Прим. сост.
    [iii] http://www.dazzle.ru/spec/tolstoy.shtml

    Помочь, проекту
    "Провидѣніе"

    фото

    Помочь, проекту Провидѣніе © 2009, Вы, можете, оказав перечислив небольшой благодарственный платёж на:

    Яндекс-кошелёк - 41001400500447

    фото

    Сбербанк России - 42307810967103770360

    фото

    Действительны только эти реквизиты

    С ув., автор проекта providenie.narod.ru

    фото

    Дочитали статью до конца? Пожалуйста, примите участие в обсуждении, выскажите свою точку зрения, либо просто проставьте оценку статье.

    фото
    Застолби свой ник!

    Источник — https://ru.wikipedia.org/

    Просмотров: 385 | Добавил: providenie | Рейтинг: 3.7/3
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Календарь

    Фонд Возрождение Тобольска

    Календарь Святая Русь

    Архив записей

    Тобольскъ

    Наш опрос
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 43

    Наш баннер

    Друзья сайта - ссылки
                 


    Все права защищены. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник providenie.narod.ru
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году